Россия в глобальной политике

Поворотный момент?

В Германии - решающий с точки зрения дальнейших политических азимутов месяц. В сентябре выборы пройдут в федеральных землях Саксония-Анхальт и Мекленбург-Передняя Померания, а также в городе Берлине. Если везде правящая ХДС потерпит серьёзное поражение (это не гарантировано), судьба федерального правительства зависнет в неопределённости. Ну а судьба канцлера Фридриха Мерца, видимо, напротив, определится весьма чётко: на выход. Сокрушительный провал ХДС в Саксонии-Анхальт предсказывали, но масштаб всё равно впечатляет. Дотянет ли «Альтернатива для Германии» до абсолютного большинства и способности сформировать собственное земельное правительство, пока непонятно. Но, с точки зрения яркости сигнала для истеблишмента, это непринципиально. Красная лампочка мигает, как сумасшедшая.
Больше же всех «искрит» сам канцлер Мерц. Судя по исходу этой земельной кампании, он уже пришёл в такое политическое состояние, когда всё, им произносимое, имеет обратный эффект, а то, к чему он страстно призывает, решительно отвергается. Слегка напоминает позднесоветских начальников, пытавшихся кого-то в чём-то убеждать, а результат был - «ну, раз они говорят, значит, точно надо делать наоборот».
 Попытка накануне выборов представить АдГ как нацистов и марионеток Путина не сработала в этой восточной земле вообще. Может быть, даже чуть-чуть добавила АдГ очков, вызвав раздражение своей нарочитостью. Мутный эпизод с беспилотниками в Лейпциге (тоже, кстати, восток Германии, земля Саксония), использованный для резкого взвинчивания напряжённости в отношениях с Россией , никак не подействовал на итог голосования. Сценарии политического кризиса в федеральной земле Саксония-Анхальт есть разные. -ависит от точного распределения мест, оно продиктует варианты действий истеблишмента. Но любой из представимых вариантов чреват усугублением проблем. Допустим, в Магдебурге формируется-таки «враждебное» правительство «Альтернативы». Это будет означать, что вся остальная федеральная система, скорее всего, начнёт усердно совать палки в колеса этому правительству, тем самым расшатывая и свои позиции. Идея бойкотировать сотрудничество с властями одной из земель, отказываясь передавать им данные в сфере безопасности, полицейские сведения и прочее, выглядит безумно - разрушение собственными руками основ весьма эффективного в ФРГ федерализма. Применение санкционной дубинки, опробованной на мировой арене, но только внутри собственной страны. Другая гипотетическая возможность - сборная солянка из всех-всех остальных партий, лишь бы отстранить от управления явного победителя. С точки зрения принципов народовластия - очевидная дискредитация идеи. Умной тактикой, вероятно, стало бы внешнее смирение (воля народа, ничего не попишешь! демократия!), сопровождаемая ползучей интеграцией АдГ в истеблишмент (тем самым мятежная партия будет «обезвреживаться») с одновременными усилиями по её дискредитации как неспособной к реальному управлению (что вполне вероятно). Но для умной тактики нужны умные и хитрые политики, а федеральная верхушка Германии сейчас похвастаться их наличием не может. Одна из немецких национальных особенностей заключается в том, что в решающие моменты вместо изворотливости и гибкости на поверхность вылезает упёртое самомнение , помноженное на морализм. Ну а дальше - как получится. Сам немецкий мейнстрим создал из АдГ жупел, от которого надо шарахаться, как от чумы, и теперь непонятно, как совершить рациональный разворот с целью дальновидной управляемой перекройки политического поля.
Проблема с демократией в Германии
Рассел Бёрман
Политика открытых границ, проводимая в Германии с 2015 г., способствовала разрастанию правой партии «Альтернатива для Германии», которая способна одержать важные победы в двух федеральных землях бывшей Восточной Германии - Саксонии-Анхальт и Мекленбурге-Передней Померании. Победа АдГ здесь будет прямым вызовом центристскому правительству канцлера Фридриха Мерца.
Подробнее
В целом, есть впечатление, что процессы политической трансформации в -ападной Европе действительно переходят на качественно другой уровень. Вопиющее несоответствие того, что предлагает истеблишмент, реальным запросам населения, нарастает повсеместно. Не то чтобы прежде демократия работала идеально, но сейчас управляющие и управляемые пребывают просто в параллельных плоскостях. Расхождение повесток началось в условиях зрелой и исправно функционировавшей глобализации, лет 25-30 назад. Но тогда оно хотя бы компенсировалось дивидендами для людей. По мере складывания всё более взаимосвязанного и целостного мира решение национальных проблем на наднациональном уровне становилось не только необходимым, но постепенно и единственно возможным способом социального управления. Однако интерфейс «национальное - наднациональное» всё же сохранялся, а не разрушался. И верхний космополитический уровень был в состоянии обеспечить развитие и благосостояние нижнему, куда более почвенному, несмотря на растущее и тревожившее думающих политиков отчуждение. Сейчас всё скомкалось, потому что сама глобализация перестала работать, как было задумано. Баланс нарушился. Всё слабее связь народов с номенклатурой, которая зажата между невозможностью разорвать плотную интеграционную пелену (достижение предыдущего этапа) и необходимостью сохранять в подчинении дезориентированные массы. Формы проявления новых сил разные, партии и объединения, считающиеся протестными, типологически родственны, но реализуются в каждой стране по-своему в зависимости от социально-политической культуры. И могут быть не дружественны друг другу (национал-суверенисты, скажем, Франции, Германии и Британии совсем не обязательно подружатся, памятуя исторические традиции). Главное, что выстроенная прежде система раскачивается, и неясно, как она в нынешнем виде может сохраниться на среднесрочную перспективу.
Пока ресурса удержания власти путём манипуляций и передёргиваний под видом конституционных процедур хватает. Правда, казус АдГ после Саксонии-Анхальт станет показательным - насколько этот ресурс велик. Как бы то ни было, преображение Европы, очевидно, началось.
 Нет оснований полагать, что Европа преображённая нам, например, понравится больше. Старый Свет , в котором нарастают националистические настроения и начинается внутривидовая борьба, не раз затягивал окружающий мир в крайне неприятные катаклизмы. И Россия исторически же никогда не оставалась в стороне от этих разбирательств. Но тут уже объективный исторический процесс, маятник не останавливается в одной точке. Надо принимать как данность.
Профиль
Автор: Фёдор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике».
В поисках новой исключительности: куда идёт немецкое общество
Андрей Шилов
Послевоенная эволюция немецкой системы ценностей привела к сегодняшнему расколу: одни немцы хранят верность традиционным устоям, другие - полностью их отрицают. Эта статья - не исчерпывающий анализ, а взгляд, основанный на тридцатилетнем опыте жизни в ФРГ и личных наблюдениях за сменой общественных ориентиров.
Подробнее
В мире животных и большой политики. Эфир передачи «Международное обозрение» от 04.09.2026 г.
Фёдор Лукьянов
Германия вступает в напряжённый электоральный цикл. Способны ли «народные партии» остановить рост популярности АдГ? Инцидент в аэропорту Лейпцига объявлен в Европе актом российской «гибридной войны». Какую роль тема «российской угрозы» сыграет в предстоящих избирательных кампаниях? Воздухом перемен дышит и Америка. Cмотрите эфир первого в новом сезоне выпуска программы «Международное обозрение» с Фёдором Лукьяновым. 
Подробнее

Меркатор - друг, но истина дороже?

В минувшую пятницу Генассамблея ООН приняла резолюцию A/80/L.104 «Исправить карту», призванную содействовать «более справедливому» изображению регионов мира. Инициатором резолюции выступило Того, действуя от имени Африканского союза, который в феврале этого года принял картографическую проекцию Equal Earth и призвал государства - члены пересмотреть учебные программы в соответствии с ней. Суть проблемы заключается в том, что проекция Меркатора (популярность которой в современном мире в значительной степени обусловлена веб-картографией, использующей её модернизированный вариант) создаёт искажённое представление о пропорциях материков. Чем дальше от экватора, тем искажения больше, и Гренландия кажется размером с Африку, хотя на самом деле она в 14 раз меньше по площади. Это связано с тем, что проекция Меркатора - равноугольная: она сохраняет углы и формы объектов в ущерб точности площадей. Благодаря этому свойству линии постоянного курса (локсодромы) отображаются на ней прямыми линиями, что сделало её незаменимой для морской навигации. А с XX века - и для воздушной.
Карта мира в проекции Меркатора из немецкого школьного атласа (1911)
  Меркатор блестяще решил задачу перенесения сферы [1] на плоскость. Не единственным возможным способом, но таким, который был востребован в его эпоху, эпоху Великих географических открытий. Гениальный картограф совершил революцию в отображении -емли на карте в тот момент, когда человечеству потребовались не картографические фантазии на тему мира, а навигационный инструмент, имеющий глобальное применение. Впрочем, он опередил своё время: в полной мере мореплаватели оценили достоинства проекции Меркатора только в XVIII веке, когда были изобретены морские хронометры, позволявшие точно определять долготу. И только в конце XIX века она перестала быть специализированным навигационным инструментом, став отображением мира для школьных атласов и настенных карт. Но, повторимся, не единственным.
Равновеликие проекции, стремящиеся точно передавать площади (хотя и с искажением форм и углов объектов) начали разрабатываться уже вскоре после появления карты Меркатора. Любая проекция требует компромиссов: идеально перенести сферу на плоскость невозможно. А то, как именно она переносится, зависит от целей и задач картографа.
 Во второй половине XX века проекция Меркатора начала подвергаться критике с позиций деколонизации. Символом борьбы с ней стал западногерманский историк левых взглядов Арно Петерс, который активно продвигал собственную равновеликую проекцию, называя её единственно корректной. В действительности она совпадала с проекцией, которая в 1855 г. была создана шотландским священником и астрономом - любителем Джеймсом Галлом, но не получила широкого распространения. Именно поэтому многие в географическом сообществе сочли Петерса плагиатором. Но по-прежнему нет единого мнения о том, сознательно ли он присвоил себе достижение предшественника или пришёл к аналогичному результату самостоятельно. Как бы то ни было, эта проекция сегодня широко известна под именем Галла-Петерса. А её звёздным часом стала публикация в 1980 г. доклада Вилли Брандта «Север - Юг: программа выживания». На обложке была изображена карта мира, разделённого линией - названной впоследствии линией Брандта - на две части: богатый Север (объединяющий капиталистический и социалистический миры) и бедный Юг. Равновеликая проекция убедительно показывала, что Юг - это и есть, как принято сейчас говорить, мировое большинство, подчёркивая необходимость внимания к его проблемам.
Обложка английского издания доклада Вилли Брандта «Север - Юг: программа выживания»
  Совершив этот исторический экскурс, вернёмся в сентябрь 2026 года. Африканская инициатива действительно заслуживает всяческого сочувствия: даже те, кто хорошо разбирается в географии, зачастую не представляют себе, сколь огромен Чёрный континент. Проекция Equal Earth исправляет недостаток нашего восприятия, верно передавая размер , но всё же искажая форму Африки.
It's not geography, stupid: идея и пространство в международных объединениях
Тимофей Бордачёв
Государства объединяются на основе общих ценностей и общей географии, но география имеет значение именно в той мере, в какой она влияет на способность к созданию и поддержанию союза в результате цивилизационной общности его участников. Во всём остальном география значения не имеет. И нет оснований думать, что последующее влияние этих объединений хоть как-то может быть связано с их географическим охватом.
Подробнее
Довольно курьёзно то, что одним из коспонсоров резолюции выступила Франция, желающая, видимо, восстановить свой пошатнувшийся авторитет на континенте. Как заявил министр иностранных дел страны Жан-Ноэль Барро, в проекции Меркатора «Соединённые Штаты, Россия и Китай занимают непропорционально много места и зрительно доминируют над Африкой, Латинской Америкой или Юго-Восточной Азией». Размеры и местоположение Франции таковы, что её форма практически не изменяется в равновеликих проекциях по сравнению с Меркатором, а вот более северные страны сжимаются по вертикали. Особенно Россия. Надо сказать, что нашей стране в эпоху веб-картографии Меркатор оказал скорее медвежью услугу. Гигантский массив суши, вытянутый не только с запада на восток, но и с юга на север, служит, если нужно, убедительной иллюстрацией «русской угрозы». В то же время в Интернете регулярно появляются (и находят благодарную аудиторию) «разоблачительные» материалы: «Россия на самом деле не такая уж большая!». Чтобы сопоставить реальные размеры стран в проекции Меркатора, любознательный читатель может зайти на сайт The True Size и перетянуть, скажем, Индонезию в наши широты (спойлер: она займёт пространство от Финского залива до Амура). Проекция Меркатора никогда не была доминирующей в отечественном школьном образовании - как в силу своего утилитарного предназначения, так и из-за искажения формы страны. В советское время получили широкое распространение псевдоцилиндрические (как и Equal Earth ) проекции, которые и являются привычными для тех, кто ещё застал эпоху бумажных карт и атласов. Самая популярная из них - проекция Каврайского 1939 г. - является компромиссной, позволяющей передавать формы с гораздо меньшими искажениями, чем равновеликие, а размеры - без резких диспропорций, присущих равноугольным. Ещё одним нововведением советской картографии (уже после войны) стала центровка карты мира не по Гринвичскому меридиану, а по Пулковскому.
Советская политическая карта мира (1989), отцентрованная по Пулковскому меридиану
  И это совершенно логично: национальные школы картографии визуализируют мир так, чтобы собственная страна занимала в нём надлежащее место. К примеру, китайские карты часто бывают отцентрованы по 150-му меридиану восточной долготы, что позволяет не «разрывать» Тихий океан и поместить Китай ближе к центру. В США распространены - хоть и не являются школьным стандартом - карты с Америкой в центре. Все эти карты являются одновременно и корректными, и искажающими, но последнее, напомним, есть свойство любых проекций.
Что касается авторов проекции Equal Earth, то их можно только поздравить с тем, что их детище получило признание на самом высоком уровне. Оно вряд ли станет общепринятым международным стандартом - у Генеральной Ассамблеи нет таких полномочий - и уж тем более не «отменит» Меркатора, но в Африке, вероятно, получит широкое распространение. Она этого, безусловно, заслуживает.
 Поддержав резолюцию «Исправить карту», Россия полностью солидаризовалась с позицией африканских стран. -аместитель постпреда при ООН Мария -аболоцкая подчеркнула , что её цель - не объявить одну проекцию «правильной», а все остальные - «неправильными», а «продвигать более осознанный выбор способа изображения мира в зависимости от конкретной цели и, в частности, использование в образовательных, информационных и социально-экономических целях таких проекций, которые позволяют адекватнее передавать реальные соотношения площадей государств и континентов». Но у России была ещё одна причина поддержать Equal Earth. В материалах, иллюстрирующих проекцию , содержится «пасхалка»: Крым в цвете России с указанием «принадлежность оспаривается Украиной». Это в русской версии, в остальных - Крым просто имеет цвет, отличный от украинского. При том, что на сайте проекта предлагаются версии карты, показывающие спорную границу в Кашмире с пакистанской и индийской точки зрения, а два варианта карты на арабском отображают - на выбор - Израиль или Палестину, по крымскому вопросу такой вариативности нет. Как, кстати, и по косовскому: Косово показано независимым государством. Украина и Сербия при голосовании воздержались.
Косово и Крым на карте с сайта проекта Equal Earth
  Единственным государством, проголосовавшим против резолюции, стали Соединённые Штаты. И причина, конечно, - не Крым. Представительница США указала на то, что ООН, обсуждая «карты XVI века и их роль в продвижении репараций и когнитивной справедливости», участвует в более широком и радикальном идеологическом проекте. В этом есть резон: сегодня вы исправляете карты, а завтра заговорите о «белой вине» и потребуете денег. Проект, о котором идёт речь, - это специфический извод деколонизации, затронувший саму Америку. Её бенефициарами, по мнению многих, стали вовсе не потомки жертв колониализма, а многочисленные администраторы программ DEI , консультанты и активисты, не имеющие к ним никакого отношения. Но в глазах мирового большинства и к его большому удовлетворению США выглядели одиноким реакционером, не желающим признавать озабоченности Глобального Юга.
Возвращение Африки
Андрей Маслов
В современной Африке невозможно представить страну, которая осознанно стремилась бы стать частью чьей-то зоны влияния и заключить союз, ограничивающий её возможности развивать отношения с другими центрами силы.
Подробнее
В заключение отметим, что композиция карты действительно влияет на восприятие. Так уж мы устроены, что большое считаем более значимым, чем малое, а находящееся вверху - господствующим над тем, что внизу. Именно поэтому в своё время появилась австралийская «перевёрнутая» карта : её автор стремился доказать, что Австралия - не Down Under , не край света. Судя по коммерческому успеху этой затеи и непрекращающимся обсуждениям в Интернете (многие верят, что в Австралии мир по умолчанию показывают именно так), заход был правильным. Чем больше разнообразных проекций и карт, тем шире наши представления о мире. Но в адекватности его отображения ещё ничто не превзошло старый добрый глобус. Автор: Антон Беспалов, программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».
Достираемся до рвов и колючей проволоки: что происходит с границами в мире после глобализации || Подкаст «Мировой факультет»
Антон Беспалов, Фёдор Лукьянов
Граница - неотъемлемый атрибут государства, без фиксации собственных пределов его просто не существует. Эпоха либеральной глобализации впервые за столетия поставила под вопрос целесообразность границ, но этот период уже миновал. Сохраняет ли актуальность принцип незыблемости границ, и как они могут меняться в будущем? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с программным директором Международного дискуссионного клуба «Валдай» Антоном Беспаловым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
О ранней истории и географии российской внешней политики
Тимофей Бордачёв
Культура отношений ведущих европейских держав формировалась в процессе их взаимодействия друг с другом на протяжении столетий. Россия же появилась на европейской сцене уже как держава, полностью сформировавшаяся вне этой системы связей.
Подробнее

Дуэт миротворцев: новый дивертисмент

Дипломатические усилия по прекращению острого и кровопролитного вооружённого конфликта надо приветствовать. И настойчивость администрации Дональда Трампа, которая более полутора лет их прилагает, достойна признания, даже если результаты не назвать выдающимися. Как минимум, Белый дом - единственный на -ападе , кто пытается что-то предпринять и обладает возможностями повлиять на ситуацию. Президент США и его наиболее близкие соратники, вероятно, вправду хотели бы остановить войну, её продолжение отвлекает от реализации внешнеполитических направлений, которые они считают приоритетными. Однако это условие необходимое, но недостаточное. Почему урегулирование, инициированное Трампом, движется кругами, а каждый его раунд заканчивается очередными разочарованиями? Дональд Трамп и его доверенные лица считают задачу хоть и очень трудной (в этом они уже убедились), но своего рода технической. Головоломкой, которая решаема сама по себе, - вне общего международного контекста. Это свойственно нынешнему Белому дому - видеть картину мира как набор прикладных задач для укрепления позиций Соединённых Штатов, в первую очередь коммерческих. Объяснимо с учётом профессионального опыта всех фигурантов - и самого президента, и обоих ключевых эмиссаров. Такой подход полезен, если он не установочный, а инструментальный. То есть если его сопровождает чёткое понимание, какие закономерности международного развития обусловили начало конфликта и в чём его, используя российскую формулировку, первопричины. Соответственно, что нужно скорректировать в системе отношений между крупнейшими государствами, чтобы не допускать такого рода столкновений.

Изменчивость «пониманий»
Фёдор Лукьянов
Дипломатия в разгар боевых действий определяется их результативностью, и, если соотношение сил меняется, «понимания» предыдущего этапа теряют силу. Российская сторона не отказывается от предположения, что Вашингтон способен сыграть полезную роль в украинском урегулировании. И это правильно. Но прежде нужно вернуть Белый дом к «пониманию», что военная победа противников России невозможна.
Подробнее
Постоянный рефрен Трампа - эта война никогда не началась бы, будь я президентом, подразумевает, что виноваты глупость и недееспособность «сонного Джо» и окружавших его демократов. Трамп, правда, когда-то говорил, что к кризису привёл давний курс на расширение НАТО, но в целом ему малоинтересны большие военно-политические процессы. Между тем, политика США и НАТО в отношении Украины определялась на протяжении десятилетий не текущими предпочтениями разных вашингтонских или брюссельских начальников, а представлением о стратегических интересах -апада. И кризис, перешедший в предельно острую фазу в 2022 г., - логическое продолжение всего, что происходило после 1991-го. Отсюда недооценка Белым домом того, насколько исход военных событий значим для всех участников - вовлечённых на поле боя и оказывающих прямое содействие, как Европа. И для России, и для Украины от результата противоборства зависит слишком много (естественно, по-разному, но обе стороны убеждены в судьбоносности), чтобы разрешение могло случиться путём любимой Трампом «сделки». И каждый новый «подход к снаряду» дуэта брокеров заканчивается по той же схеме, близкой к тупиковой. Еще одно важное обстоятельство - противоречие между вкладом, который на практике внёс (а отчасти и продолжает вносить) Вашингтон в продолжение конфликта, и ролью, которую он хочет играть.

Без сомнения, позиция Соединённых Штатов изменилась после прихода команды Трампа, одержимость этой войной резко убавилась. Нынешний президент желает отойти в сторону, сохраняя решающие рычаги влияния на события. Но тут и возникает диссонанс.
Переложить на европейцев финансовое бремя, ответственность за принятие решений и исход, но требовать выполнения своих условий - задача неочевидная. Она требует безоговорочного подчинения младших партнёров. Но добиться его Белый дом не может - не обладает настолько превосходящими диктаторскими возможностями. К тому же и Киев, и европейские столицы научились обходиться с нестандартным американским начальником и если не добиваться своего, то уворачиваться от его нажима. 

«Деанкориджизация»: причины и последствия
Дмитрий Новиков
России целесообразно принять собственную формулу «деанкориджизации». Россия может исходить из того, что все проекты анкориджского и постанкориджского периода более не имеют политической легитимности. Это может открыть российской дипломатии дополнительное пространство для манёвра. А оно потребуется, так как всякая война всё равно заканчивается переговорами и мирным соглашением.
Подробнее
«Ломом», против которого нет приёма, стало бы прекращение любой военной поддержки, но этого Трамп не сделает никогда, даже если захочет. Какое-либо содействие успеху России в его планы не входит (хотя ему до определённой степени всё равно, чем закончится вооружённое противостояние, лишь бы не полный разгром Украины). И уж точно такие действия на найдут понимания практически ни в какой части американского политического спектра. Позитивный интерес к России там практически отсутствует. То есть революций в подходе к войне на востоке Европы Белый дом не предполагает. А без этого всё возвращается к тому, что имеем, - вязкое и очень жёсткое противостояние , неопределённое по длительности. Противостояние, в котором более важную роль, чем любые посредники, наблюдатели, болельщики со стороны, играют те, кто участвует непосредственно и сам несёт все риски. Вышеизложенное не означает, что вояжи миротворческого тандема лишены смысла. Инфраструктура коммуникации противников чрезвычайно важна. В этой сфере на сейчас имеются организационные проблемы, прежде всего в том, что касается официальных институтов.

Друзья и родственники хороши для налаживания неформального взаимопонимания, но мир заключают не они.
Челночная активность зятя и делового партнёра может быть катализатором для фундаментальных переговоров о завершении конфликта. Но вести их и завершать войну будут лица и структуры, обладающие государственной легитимностью и всеми необходимыми полномочиями. По понятиям не получится. Автор:  Фёдор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике».
Российская газета

О длинной воле
Сергей Полетаев
В Кремле готовы принять риски, которые несёт перемирие, в обмен на легитимацию промежуточных итогов СВО и вывод Вашингтона из конфликта. Но без этого - вряд ли, только если мы начнём выдыхаться совсем. Скорее, в случае нарастания внутриполитических и экономических проблем, следует ожидать «прикручивания краника» СВО, которая продолжится с меньшей интенсивностью. Перспектива малоприятная, но вполне реальная.
Подробнее

О пользе Анкориджа
Фёдор Лукьянов
Наша проблема с Анкориджем заключалась в том, что Трампа подспудно воспринимали как внешний фактор, способный качественно изменить ситуацию. Эту роль он не сыграл, да и не мог сыграть. -а год после Аляски российско-европейское военное противостояние приобрело отчётливые перспективы. В его внутренней логике и придётся искать способы окончания идущей и предотвращения грядущей войны.
Подробнее

В мире животных и большой политики. Эфир передачи «Международное обозрение» от 04.09.2026 г.

Германия вступает в напряжённый электоральный цикл. Уже в эти выходные выборы пройдут в Саксонии-Анхальт - одной из федеральных земель бывшей ГДР. Осенью голосование предстоит также Берлину и Мекленбургу - Передней Померании. На этом фоне всё увереннее чувствует себя партия «Альтернатива для Германии», укрепляющая позиции на востоке страны. Насколько прочны позиции нынешнего правительства? Способны ли «народные партии» остановить рост популярности АдГ? Инцидент в аэропорту Лейпцига объявлен в Европе актом российской «гибридной войны». Какую роль тема «российской угрозы» сыграет в предстоящих избирательных кампаниях? Воздухом перемен дышит и Америка. До промежуточных выборов в Конгресс США остаётся два месяца, впрочем, президент Соединённых Штатов сохраняет оптимизм и, судя по всему, не намерен менять привычный политический стиль. Насколько внешняя политика способна повлиять на внутренний расклад сил?   Cмотрите эфир первого в новом сезоне выпуска программы «Международное обозрение»  с  Фёдором Лукьяновым . 
Где посмотреть выпуск

-апись передачи можно посмотреть  в YouTube , Rutube , Вконтакте и на платформе  «Смотрим» .

 

Гости:

  • Ксения Ефремова , кандидат биологических наук, зоолог, специалист по поведению животных
  • Керстин Кайзер , политолог, славист (Берлин)
  • Антон Фризен , старший научный сотрудник по вопросам внешней политики парламентской фракции партии «Альтернатива для Германии»

Ведущий:

  Телепередача «Международное обозрение» выходит по пятницам на канале «Россия-24» . Это продолжение тележурнала «Международная панорама», который в СССР смотрели по воскресеньям. -апись предыдущей передачи от 31 июля 2026 г. можно посмотреть в YouTube , Rutube , Вконтакте и на платформе «Смотрим» .
Промежуточные итоги года: мироустройство-2026. Эфир передачи «Международное обозрение» от 31.07.2026 г.
Фёдор Лукьянов
Подводим промежуточные итоги года. Либеральный мировой порядок и его основы - что от них ещё осталось? Революция дронов за несколько лет превратила беспилотники из «оружия для бедных» в один из ключевых инструментов современной войны. Граница между войной, политикой и экономикой становится всё менее различимой. Cмотрите эфир последнего в этом сезоне выпуска программы «Международное обозрение» с Фёдором Лукьяновым. 
Подробнее

Прометей неугомонный, или Устремления Польши в современном мире || Подкаст «Мировой факультет»

Надо ещё поискать народы, отношения которых были бы настолько насыщены эмоциями, как у русских и поляков. История предопределяет острое недоверие и неприязнь. А национальные характеры и культуры инстинктивно тянутся друг к другу и демонстрируют куда большее сходство, чем можно было бы представить. Восточноевропейский Прометей, пользуясь образами эпохи Юзефа Пилсудского, и сейчас не оставил надежды принести животворное пламя на пространство не только к востоку, но и к западу от своих границ. Об этом Фёдор Лукьянов поговорил со старшим научным сотрудником Группы комплексных исследований Балтийского региона Центра изучения стратегического планирования ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН Марией Павловой в новом выпуске подкаста «Мировой факультет» .

Где можно послушать

Яндекс-музыка

VK

mave

Zvuk

Литрес

 
 

 

В гостях
  • Мария Павлова , старший научный сотрудник Группы комплексных исследований Балтийского региона Центра изучения стратегического планирования ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН

Ведущий
 

Польша - некогда великая держава, которая не забывает этот свой статус, хотя вроде бы не заявляет о реваншистских амбициях. Но просто амбиций - хоть отбавляй, и вполне мессианского рода.

Конфликтная диффузия
Станислав Кувалдин
Если суммировать политические перемены в Польше за четыре года войны, суть их - определение собственной (не общеевропейской) линии в отношении к конфликту, а также всё более отчётливое осознание рисков.
Подробнее

Белый Орёл, или Туда и обратно
Мария Павлова
Массовая истерия и волна антиукраинских настроений охватили польский политический класс, а также многочисленных интернет-комментаторов, журналистов и публицистов после того, как Владимир -еленский назвал одно из подразделений ВСУ в честь «героев УПА». Президент Польши Кароль Навроцкий лишил его ордена Белого Орла - высшей польской государственной награды.
Подробнее

«Попытки создать польско-украинский союз были всегда обусловлены только противостоянием России»
Мария Павлова
История свидетельствует, что с XVII века все попытки создать польско-украинский союз или какое-то объединение были обусловлены только общим противостоянием России. И как только оно заканчивалось, союз завершался либо провалом, либо трагедией, как в случае с Волынью.
Подробнее

Время очень странных дел
Илья Фабричников
Мы переживаем время тектонического сдвига всего мирового устройства. В такие эпохи могут совпадать неожиданные интересы и складываться очень странные союзы, пусть и ситуативные. Национальные задачи Польши и России, если сторонам удастся договориться об ограничении работы друг против друга, окажутся намного более совместимыми, чем это может показаться на первый идеологизированный и экзальтированный взгляд.
Подробнее
Всё течёт, но всё ли меняется? Две Кореи в потоке времени || Подкаст «Мировой факультет»
Георгий Толорая, Фёдор Лукьянов
Дональд Трамп наехал на Южную Корею, но поощрительно высказался о Северной. Мир перевернулся? Нет. Почему Сеул сейчас нервничает, а Пхеньян, напротив, обрёл большую уверенность в себе? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с Георгием Толорая в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Пищевая цепочка и большая политика. Новый выпуск передачи «Международное обозрение»

В Германии важные выборы катализируют все политические процессы - включая нагнетание страха войны и внешней угрозы. Как реагировать России и насколько происходящее было ожидаемо? Косатки с лёгкой руки президента Российской Федерации превратились в политический символ. Что мы о них знаем? Смотрите сегодня, 4 сентября, в 23:00 и завтра в 10:00 первый в новом сезоне выпуск  передачи «Международное обозрение»  с  Фёдором Лукьяновым . 
Выпуск в прямом эфире

Смотрите по этой ссылке или по этой .

Посмотреть потом в записи

-апись будет размещена Вконтакте , на Rutube , YouTube и платформе «Смотрим» .

 

Гости:

  • Ксения Ефремова , кандидат биологических наук, зоолог, специалист по поведению животных
  • Керстин Кайзер , политолог, славист (Берлин)
  • Антон Фризен , старший научный сотрудник по вопросам внешней политики парламентской фракции партии «Альтернатива для Германии»

Ведущий:

  Телепередача «Международное обозрение» выходит по пятницам на канале «Россия-24» . Это продолжение тележурнала «Международная панорама», который в СССР смотрели по воскресеньям. -апись предыдущей передачи от 31 июля 2026 г. можно посмотреть в YouTube , Rutube , Вконтакте и на платформе «Смотрим» .
Проблема с демократией в Германии
Рассел Бёрман
Политика открытых границ, проводимая в Германии с 2015 г., способствовала разрастанию правой партии «Альтернатива для Германии», которая способна одержать важные победы в двух федеральных землях бывшей Восточной Германии - Саксонии-Анхальт и Мекленбурге-Передней Померании. Победа АдГ здесь будет прямым вызовом центристскому правительству канцлера Фридриха Мерца.
Подробнее
-акон джунглей - это не справедливость, но рациональность
Ксения Ефремова
Кажется, все согласились, что упорядоченная международная система, к которой привыкли за время холодной войны и в период, который за ней следовал, закончилась. Сегодня мировая политика живёт по «закону джунглей». А что это значит? Фёдор Лукьянов спросил об этом зоолога, специалиста по поведению животных Ксению Ефремову в интервью для программы «Международное обозрение».
Подробнее
Промежуточные итоги года: мироустройство-2026. Эфир передачи «Международное обозрение» от 31.07.2026 г.
Фёдор Лукьянов
Подводим промежуточные итоги года. Либеральный мировой порядок и его основы - что от них ещё осталось? Революция дронов за несколько лет превратила беспилотники из «оружия для бедных» в один из ключевых инструментов современной войны. Граница между войной, политикой и экономикой становится всё менее различимой. Cмотрите эфир последнего в этом сезоне выпуска программы «Международное обозрение» с Фёдором Лукьяновым. 
Подробнее

БРИКС+ должен сформировать новый цифровой порядок

Когда лидеры расширенной группы стран, входящих в БРИКС, соберутся в Бхарат Мандапам, Нью-Дели, 12-13 сентября под председательством Индии на 18-й саммит стран БРИКС, это будет крупный дипломатический спектакль: тщательно разработанный протокол, повышенные меры безопасности и делегации из многих стран Глобального Юга. Трудно не заметить символичность этого мероприятия с учётом растущего политического и экономического веса БРИКС.   -а рамками церемонии скрывается куда более важный вопрос: кто будет писать правила формирующейся цифровой экономики? Искусственный интеллект, особенно в его нынешней обобщённой форме, уже переформатирует торговлю, производство, финансы и государственную власть. По оценке Доклада о мировой торговле 2025 г., благодаря ИИ мировая торговля может вырасти на 34-37 процентов, а мировой ВВП увеличиться на 12-13 процентов к 2040 году. Товары, связанные с ИИ, включая полупроводники и вычислительную технику (компьютерное оборудование) уже становятся главными двигателями мировой торговли: в 2023 г. торговый оборот товаров, связанных с ИИ, достиг 2,3 трлн долларов. Кроме того, свыше 98 процентов мировых субсидий для поддержки продукции, так или иначе связанных с ИИ, выделяется странами с высокими доходами населения или странами с доходами населения выше среднего уровня, что означает риск ещё более глубокой концентрации возможностей ИИ. Происходящая трансформация крайне неравномерна. Согласно Докладу об индексе ИИ 2026 г. , американские частные инвестиции в ИИ достигли 285,9 млрд долларов в 2025 г. по сравнению с 12,4 млрд в Китае. В США также было сосредоточено 5427 центров обработки данных (ЦОД) в 2025 г., что в десять раз превышает их количество в любой другой стране. На одну только компанию Nvidia приходилось более 60 процентов всех вычислительных мощностей ИИ в мире. Однако эксперты, несогласные с подобными оценками, указывают на тот факт, что Китай стремительно догоняет Соединённые Штаты с точки зрения эффективности: по числу поданных заявок на патенты в этой области Китай является абсолютным лидером (69,7 процента всех заявок) в мире, а разрыв в производительности между ведущими американскими и китайскими моделями ИИ снизился до 2,7 процента, что ничтожно мало.

Эти цифры указывают на более масштабную и далеко идущую геополитическую реальность: страны, контролирующие производство передовых чипов, вычислительных мощностей, облачной инфраструктуры, базовых моделей и технических стандартов, будут оказывать более существенное влияние на следующий этап глобализации.
Пересечение границ данными, равно как и идентификация контента, генерируемого с помощью ИИ, будут определяться правилами, в которых также будет прописано, как материалы, защищённые авторским правом, могут использоваться для обучения и кто должен нести ответственность за нарушение алгоритмов. Следовательно, Глобальный Юг стоит перед стратегическим выбором. Он может приспособиться к правилам, разработанным в других местах, либо создать собственные правила. Странам БРИКС+ следует выбрать второе.  

От цифрового суверенитета к коллективному составлению правил

Страны БРИКС+ уже осознали, что стоит на кону. В -аявлении лидеров стран БРИКС от 2025 г. о глобальном управлении искусственным интеллектом содержится призыв к инклюзивному управлению ИИ с ориентацией на развитие, к более активному участию развивающихся стран в этом процессе и уважению государственного суверенитета. В нём также поднимаются вопросы безопасности данных, интеллектуальной собственности, безопасности ИИ и киберпреступности, связанной с использованием ИИ. Главный вызов сегодня - реализация. Страны - члены БРИКС уже накопили значительной опыт в сфере регулирования. Китай установил правила оказания общих услуг с применением ИИ и ввёл обязательные требования идентификации контента, сформированного с помощью ИИ, а также синтетического (смешанного) контента. Российская Государственная стратегия развития искусственного интеллекта до 2030 г. , первоначально утверждённая в 2019 г. и обновлённая Президентским указом № 124 от 2024 г. , провозглашает ИИ стратегической областью технологического и экономического развития. В пересмотренной стратегии акцент делается на внутренние возможности ИИ, вычислительную инфраструктуру, высоконадёжный ИИ и международное сотрудничество в области регулирования, включая более тесную координацию со странами-партнёрами в части развития и управления ИИ.

Бессвязность, эксперименты и метафоры: из чего состоит будущее интернетов
Полина Колозариди
Полноценное внедрение технологий, их превращение в инфраструктуры и приспособление людей и машин друг к другу не может происходить только в условиях глобальных правил. Новые правила возникают с учётом особенностей разных стран, регионов, городов и сообществ.
Подробнее
Индийский закон о защите личных цифровых данных и соответствующие Правила от 2025 г. создают конкретные рамки и систему для управления личными данными. В Руководящих указаниях правительства Индии , изданных в феврале 2026 г., одобряется технологически нейтральный подход с учётом рисков. Бразилия продвигает регулирование ИИ посредством PL (закона) 2338/2023 , одобренного Сенатом в декабре 2024 года. В настоящее время он рассматривается в Палате народных представителей (депутатов). Административный совет по защите экономики ( CADE ) - орган власти в Бразилии, регулирующий конкуренцию, - предложил поправки с целью более тесной координации в сфере регулирования и обмена информацией, включая сотрудничество по высокорискованным системам ИИ. Южноафриканская Рамочная политика в области национального ИИ от 2024 г. создаёт фундамент для выстраивания политики регулирования ИИ, которая охватывает инфраструктуру, профессиональные навыки, научные исследования, инновации, а также ответственный ИИ и регулирование. Проект национальной политики ЮАР в сфере ИИ был отозван в апреле 2026 г. для пересмотра, вследствие чего Рамочная политика-2024 осталась главным документом страны в сфере ИИ. Эти подходы претерпевают эволюцию и пока ещё не согласованы друг с другом. Это не означает, что они должны быть идентичными. Вместо этого странам БРИКС+ нужно попытаться создать функциональную стыкуемость в области регулирования с возможностью взаимодействия. Общие принципы и технические стандарты смогли бы сделать разные национальные системы совместимыми, и при этом отдельным странам не придётся отказываться от суверенитета в сфере законодательства и регулирования.  

Международный свод правил уже формируется

Более широкий международный свод правил быстро разрабатывается. Глобальный цифровой договор ООН содержит призыв к международному сотрудничеству в области ИИ, наращиванию потенциала в развивающихся странах и совместимым подходам к управлению данными и ИИ. Генеральная Ассамблея ООН также учредила независимую международную научную группу по искусственному интеллекту и глобальный диалог по управлению ИИ.

Договорённости в рамках ВТО не менее важны. Генеральное соглашение по торговле услугами, Соглашение по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (ТРИПС) и работа ВТО в области электронной коммерции уже пересекаются с цифровыми услугами, интеллектуальной собственностью и трансграничными данными.
30 марта 2026 г. прекратилось действие моратория ВТО на таможенные пошлины за передачу электронных данных. Страны - члены не пришли к согласию по поводу продления моратория на встрече МС14 . Таким образом, правила цифровой торговли становятся неотъемлемой частью более широкого спора по поводу экономического суверенитета. Страны БРИКС+ не могут позволить себе иметь разногласия по этим вопросам. Если отдельные развивающиеся страны будут самостоятельно подходить к их решению, они будут иметь меньше влияния на переговорах.  

Что следует сделать странам БРИКС

На саммите БРИКС+ в Нью-Дели нужно продвигать заключение практического соглашения в области управления цифровыми данными и ИИ. Первое. Управление данными следует сделать приоритетом. Странам, входящим в БРИКС+, нужно разработать общие принципы трансграничной передачи данных, правила конфиденциальности, кибербезопасности и высоконадёжного обмена данными. Не ставится задача добиться абсолютной локализации или обеспечения неограниченных потоков данных. Меры предосторожности, обеспечивающие взаимодействие и совместимость, позволят сохранить национальное законодательство и специфику, в то же время устранив или уменьшив ненужные барьеры для торговли и научных исследований. Второе. Другим приоритетом следует сделать контент, генерируемый с помощью ИИ. Опыт Китая в области обязательной маркировки может стать практической отправной точкой. Страны БРИКС+ способны разработать совместимые стандарты для идентификации синтетического текста, изображений, аудио- и видеоматериалов. Такие стандарты имели бы большое значение для выборов, журналистики, финансовых рынков, дипломатии и правоприменения. Третье. Для защиты прав интеллектуальной собственности необходимо выработать общую позицию. Разработчики ИИ обучают модели на огромных объёмах материалов, защищённых авторским правом. Странам БРИКС+ следует согласовать свой подход к обучающим данным, лицензированию, прозрачности и компенсации. Нужно задаться целью защитить творцов и создателей, при этом не сделав разработку ИИ недоступной для развивающихся экономик. Четвёртое. Нужно совместно решать проблемы кибербезопасности и безопасности ИИ.   Минимальные общие требования к прорывным системам ИИ, сообщениям об инцидентах и безопасности моделей обеспечили бы более тесную совместимость национальных законодательств в этой области. Странам, входящим в БРИКС+, нужно также согласовывать свои позиции в МСЭ, ИСО, МЭК, ЮНЕСКО и других организациях, разрабатывающих стандарты. Технические стандарты нередко становятся по факту всемирными правилами, потому что компании адаптируют свою продукцию к требованиям крупным рынков.

Пережить невиданные ИИ-перемены
Ярослав Кузьминов, Екатерина Кручинская
Готовность к будущему - это понимание того, что ключевым ресурсом в когнитивной экономике становится естественный интеллект: способность граждан к самостоятельному суждению, обеспеченная институционально и закреплённая культурно.
Подробнее
 

Более масштабный геополитический вопрос

Мировой порядок, сложившийся после 1991 г., породил необычайно сконцентрированное распределение экономической, финансовой и технологической мощи, тогда как ИИ сегодня добавляет ещё один слой к этой неравноправной структуре. Следовательно, Глобальному Югу сегодня грозит более серьёзная опасность, чем технологическая зависимость. Регуляторная зависимость потенциально не менее важна. Страна, импортирующая системы ИИ, вычислительную инфраструктуру и цифровые услуги, может в итоге быть вынуждена принять правила, разработанные в других местах. В этом случае её способность определять, каким образом ИИ будет влиять на торговлю, трудоустройство, государственные услуги и национальную безопасность, будет весьма ограниченной. У стран БРИКС+ имеются многочисленные активы, позволяющие избежать такого исхода. Члены этой группы имеют большие рынки, обладают энергетическими ресурсами, научной экспертизой, производственными возможностями, цифровой инфраструктурой и финансами. Их совместный вес и потенциал дают им больше возможностей на переговорах, чем может иметь большинство развивающихся стран, если они будут действовать поодиночке. Недостаёт лишь координации усилий. Индия, председательствующая в БРИКС на протяжении 2026 г., уже включила в повестку дня сотрудничество в цифровой экономике. Рабочая группа БРИКС по информационным технологиям провела совещание в Пуне в августе , где обсуждались такие темы как ИИ, кибербезопасность, будущие сети, государственная цифровая инфраструктура и интеграция в рамках цифровой экосистемы. Саммит в Нью-Дели должен предпринять следующий шаг: странам БРИКС+ следует выработать согласованную позицию по ИИ и управлению цифровыми данными, а затем придерживаться её на переговорах в рамках ООН, ВТО, ЮНЕСКО, МСЭ и других организаций, вырабатывающих международные стандарты.

-адача заключается не в создании отдельного цифрового порядка внутри БРИКС, а в обеспечении более заметной роли Глобального Юга в создании нового мирового порядка.
Грядёт век ИИ, в то время как система международных отношений становится всё более конкурентной и многополярной. Экономическая мощь рассеивается по всему миру, а вот технологическая мощь по-прежнему сконцентрирована в немногих странах. Поэтому многополярный уклад остаётся неполноценным без технологической и регуляторной составляющей. Мероприятие в Бхарат Мандапам продлится два дня, но правила, выработанные относительно использования ИИ, будут иметь гораздо более долгую жизнь. Странам БРИКС+ необходимо воспользоваться встречей в Нью-Дели, чтобы застолбить главный постулат и направление движения: в формирующемся цифровом порядке Глобальный Юг должен будет вырабатывать правила, а не следовать тем, которые разработаны другими странами. Автор: Хридай Сарма, индийский юрист и независимый исследователь, занимающийся вопросами энергетики в Большой Евразии.

С гневом и пристрастием? Человек и ИИ
Евгений Гонтмахер
Услужливый и безотказный помощник - это только первый этап в трансформации отношений человека и ИИ. Следующим этапом станет сращивание человека с ИИ в единый биоинформационный организм. Это приведёт, в дополнение к безраздельному лидерству «продвинутых» в социально-экономической и политической сфере, к радикальным изменениям в устройстве и образе их жизни.
Подробнее

БРИКС в Бразилии и «голос Глобального Юга»
Евгения Прокопчук
Стал ли бразильский саммит БРИКС прорывом? Российские эксперты отмечают, что встреча прошла плодотворно, но не так ярко, как Казанский саммит в прошлом году. -ападные обозреватели высказывают предположение, что значение БРИКС и многосторонних встреч в этом формате падает - ввиду рисков, связанных с резкой критикой и угрозами США, отсутствия ключевых фигур Владимира Путина и Си Цзиньпина и общего впечатления, что саммит был скорее «генеральной репетицией» климатической конференции COP30.
Подробнее

Конец эпохи дотаций на Южном Кавказе

Редакция рассматривает данный комментарий как приглашение к дискуссии по теме и будет рада опубликовать другие взгляды на данную проблему.   События последнего времени наглядно демонстрируют, что прежний формат взаимодействия с Арменией, державшийся на субсидиях, доступе к огромному российскому рынку и гарантиях безопасности со стороны Москвы, окончательно себя исчерпал. Вместе с ним на Южном Кавказе уходит в прошлое и вся постсоветская патерналистская модель. При всей своей кажущейся надёжности и эффективности она имела огромные внутренние изъяны, которые до поры до времени маскировали хрупкость «союзнических» обязательств и реальное падение влияния России в регионе. Сегодня эта устаревшая геополитическая конструкция проходит этап слома, и переход к исключительно рыночным отношениям подводит черту под эпохой «аренды лояльности».

Далёкое и близкое постсоветское пространство || Итоги Лектория СВОП
Николай Силаев, Татьяна Котюкова, Тигран Саркисян, Фёдор Лукьянов
13 октября 2025 г. в Москве состоялся очередной Лекторий СВОП. О постсоветском пространстве как исторической и культурной общности, особенностях национального строительства в странах бывшего СССР и о том, что такое «русский мир» сегодня, Фёдор Лукьянов поговорил с Николаем Силаевым, Татьяной Котюковой и Тиграном Саркисяном.
Подробнее
 

Без скидок и гарантий

Традиционный подход, который до сих пор отстаивает часть российского экспертного сообщества, требует от Москвы удерживать военно-политический контроль над регионом любой ценой. Рецепт предлагается старый: сохранение 102-й военной базы в Гюмри (Армения), скидки на сырьё и выдача льготных кредитов. Эта стратегия традиционно оправдывается иррациональным страхом перед «вакуумом безопасности» и гипотетическим появлением инфраструктуры НАТО у южных границ России. Однако с точки зрения современного военного дела и экономической целесообразности такой подход безнадёжно устарел. В эпоху гиперзвукового оружия и спутниковой разведки содержание изолированной военной базы в регионе, который сам по себе не несёт долгосрочных угроз безопасности России, выглядит нерациональным. Сегодняшний дефицит финансовых ресурсов естественным образом подталкивает Москву к сворачиванию затратных интеграционных проектов и переходу к модели чистого капитализма. Естественные законы экономики и логистики всё равно заставят страны региона покупать российские зерно и топливо за «живую» валюту. В этих реалиях любые патерналистские скидки приносят федеральному бюджету лишь прямые убытки.

На смену изжившей себя доктрине «удержания территорий» должна окончательно прийти концепция «разумного эгоизма». Она требует ликвидировать пережитки спонсорства и перевести мнимых союзников - включая Армению - на рыночное ценообразование. Фокус внимания государства необходимо перенести с абстрактных геополитических амбиций на извлечение прямой выгоды из торгового баланса.
Вопреки распространённым мифам о потенциале региона как крупного транзитного хаба с грузопотоками в десятки миллионов тонн, его реальная ценность для Москвы заключается исключительно в статусе надёжного рынка сбыта. Согласно данным за 2025 г., совокупный российский экспорт в три закавказские республики достигал 8-8,5 млрд долларов, в то время как импорт местных товаров составил всего 4,5-5 млрд долларов. Такой баланс формирует стабильное положительное торговое сальдо для России в размере 3,5-4 млрд долларов. Подобная динамика наглядно подчёркивает высокую востребованность российских товаров и услуг на местных рынках, а также надёжность уже сложившихся экономических связей.  

Чужие кредиты - российская прибыль

Ещё один принципиальный аспект, который часто игнорируется в анализе, - иллюзия финансовой устойчивости региона. Бюджетные траты государств Южного Кавказа наглядно обнажают их хроническую уязвимость, которая умело маскируется потоками внешних займов, западных грантов и нестабильных доходов от сырьевой ренты. Армения и Грузия уже давно живут в условиях перманентного бюджетного дефицита. Совокупный объём их кассового разрыва - то есть разницы между доходами и расходами - требует ежегодных внешних вливаний в размере 3,5-3,7 млрд долларов (около 2,1 млрд у Тбилиси и 1,4-1,5 млрд долларов у Еревана). Азербайджан, в свою очередь, уже столкнулся с долгосрочным трендом на истощение зрелых углеводородных месторождений. Добыча нефти на флагманском шельфовом нефтяном блоке Азери - Чираг - Гюнешли находится на стадии необратимого спада. Ожидается, что с прогнозируемых на 2026 г. 26,8 млн тонн к 2040 г. ежегодная добыча неизбежно просядет до 16-18 млн тонн. Газовая рента Баку ограничена ресурсами фактически одного суперместорождения «Шах-Дениз», и она не сможет компенсировать столь существенное падение нефтедобычи. Как следствие, прогнозируется постепенное истощение Государственного нефтяного фонда (финансовой подушки объёмом 72,6 млрд долларов) и возникновение системного дефицита уже в самой экономике Азербайджана. Совокупный анализ приведённых цифр позволяет свести реальный макроэкономический механизм функционирования закавказских экономик и их взаимодействия с Российской Федерацией в единый прагматичный сюжет. Первую ключевую линию этого процесса формирует модель скрытого западного субсидирования российского экспорта через финансовые системы Армении и Грузии. -аёмный западный капитал трансформируется во внутренние социальные выплаты, поддерживая покупательную способность местного населения. Поскольку обе республики системно зависят от поставок российских энергоносителей, продовольствия и сопутствующих логистических услуг, эти деньги неизбежно перетекают в экономику России в качестве оплаты за газ, бензин и продовольствие. Чистая выгода Москвы от торговли с Арменией и Грузией практически полностью совпадает с их бюджетными дефицитами, позволяя России извлекать стабильную валютную прибыль, в то время как риски нарастания долгового кома полностью ложатся на внешних кредиторов.

Мы жили по соседству… Можно ли обойтись без эмоций в отношениях с бывшими геополитическими родственниками? || Подкаст «Мировой факультет»
Глеб Кузнецов, Фёдор Лукьянов
Спустя 35 лет после самороспуска Советского Союза его территория остаётся местом, где разворачиваются бурные процессы трансформации. Выборы в Армении - свежий и весьма показательный пример тенденций, которые наблюдаются везде. Об этом Фёдор Лукьянов побеседовал с политическим консультантом Глебом Кузнецовым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Вторую , параллельную сюжетную линию формирует модель российской абсорбции сырьевой ренты Азербайджана. Баку аккумулирует значительные валютные средства от продажи нефти и газа на турецком и европейском рынках, однако из-за специфики местных почв и структуры промышленности Азербайджан не способен самостоятельно обеспечить себя ключевыми продовольственными ресурсами. В рамках этой модели Баку вынужден направлять полученные нефтедоллары на закупку миллионов тонн российского продовольствия, древесины, чёрных металлов и трубной продукции для нужд собственного энергетического комплекса . В рамках обеих моделей Россия выступает главным финансовым выгодоприобретателем в регионе. Российская промышленность и сельское хозяйство успешно осваивают как кредиты, выданные -ападом для Грузии и Армении, так и сырьевую ренту, получаемую Азербайджаном, через их внутренние финансовые механизмы распределения ресурсов. Бизнес сам нашёл самые выгодные логистические пути и способы заработать. Роль государства здесь была не в проектировании и создании искусных схем взаимодействия. Оно не стало мешать предпринимателям, вовремя сформировало рамки через таможенные стандарты, соглашения ЕАЭС и просто мудро воспользовалось плодами этой во многом стихийной экономической интеграции. В результате почти незаметно для внерегиональных геополитических оппонентов Москвы естественным образом сформировалась параллельная российская повестка на Южном Кавказе в режиме эффективного аутсорсинга. Все эти годы она позволяла извлекать чистый бюджетный доход и нивелировала государственные геополитические издержки, до последнего времени диктовавшиеся прежней патерналистской моделью доминирования.  

Без лишних обязательств

Модель «экономического эгоизма» на Южном Кавказе - самая прагматичная стратегия для России до 2040 года. Торговая статистика это подтверждает: Москва способна извлекать из региона максимальную коммерческую выгоду, не тратясь на его социальное, инфраструктурное и военное содержание. Прямое присутствие в виде затратной транспортной и военной инфраструктуры, сопряжённой с трудновыполнимыми гарантиями безопасности, или добровольно-принудительное втягивание государств региона в интеграционные проекты экономически бессмысленны для Москвы. Ведь они моментально переложат чужие бюджетные дефициты на плечи российских налогоплательщиков.

Текущий статус-кво позволяет зарабатывать без лишних издержек. Сложился уникальный парадокс: Грузия и Армения оплачивают российский экспорт за счёт западных кредитов и грантов, а Азербайджан конвертирует в закупку наших товаров собственную сырьевую ренту. В рамках этой системы Россия утвердилась как главный финансовый выгодоприобретатель, чьё экономическое влияние фактически оплачивают третьи стороны.
Главная задача на среднесрочную перспективу - зафиксировать этот деполитизированный формат партнёрства в режиме эффективного аутсорсинга. Уязвимостью данной модели взаимодействия остаётся крайне высокая конфликтность южнокавказских элит. Их регулярные попытки продемонстрировать Москве внешнеполитическую самостоятельность будут создавать постоянную угрозу разрыва устоявшихся коммерческих цепочек. Кроме того, риск диверсификации импорта странами региона под влиянием внешних игроков потребует от профильных ведомств постоянного государственного надзора и за торговым балансом путём принятия упреждающих и - самое главное - эффективных торгово-экономических решений. Если все вышеуказанные факторы и условия удастся соблюсти, выстроив грамотную экономическую и внешнеполитическую линию взаимодействия на Южном Кавказе, то Москва сможет конвертировать хаотичный южнокавказский вектор в долгосрочный, предсказуемый и высокодоходный бизнес-проект, полностью защищённый от любых внешних штормов. Автор: Давид Мартиросян, кандидат исторических наук, кавказовед.

Геополитический «цугцванг»: зачем Еревану опасная игра с российскими инвестициями
Давид Мартиросян
В условиях отсутствия реального стратегического инвестора, способного компенсировать Москве вложенные в ЮКЖД средства, нынешнее армянское руководство рискует столкнуться с ещё более жёсткими экономическими контрмерами со стороны России. На фоне хронического дефицита национального бюджета попытка односторонней «национализации» железной дороги выглядит для Еревана как акт экономического самоубийства.
Подробнее

От стратегической зависимости к управляемой взаимозависимости: Армения и регионализация Южного Кавказа
Армен Мартиросян
В условиях закрытых границ, ограниченных маршрутов, высокой зависимости от внешних рынков и отношений с соседями регионализация - вопрос стратегической устойчивости. Какое место Армения займёт в формирующейся региональной архитектуре? Станет ли она субъектом новых проектов связности или останется объектом инфраструктурной конкуренции внешних и региональных сил?
Подробнее

Кризис и возможности

Специальная военная операция России на Украине подчеркнула многие внешние и внутренние факторы, определяющие состояние дел в системе российского военно-технического сотрудничества (ВТС). Санкционное давление на систему ВТС началось задолго до 24 февраля 2022 года. В 1990-2000-е гг. санкции, в первую очередь американские, были направлены на то, чтобы помешать экспорту отдельных российских технологий в конкретные страны, представляющие угрозу для США. После 2014 г. к процессу присоединилась Европа. Следствием стала фактическая потеря того небольшого европейского рынка, который имелся благодаря поставкам времён СССР и России (в последнем случае в значительной степени за счёт погашения советского долга перед бывшими странами соцлагеря). К 2022 г. поставки в Европу, по сути, прекратились, сократившись до точечного взаимодействия с предприятиями, осуществлявшими ремонт советских образцов техники на основе официальных лицензий. Несмотря на запрет экспорта в Россию товаров и услуг военного и двойного назначения с Украины, введённый президентом Петром Порошенко, отдельные виды изделий продолжали поступать, хотя и в существенно меньших объёмах. Нашумевший отказ Франции от передачи России двух уже построенных универсальных десантных кораблей «Владивосток» и «Севастополь» типа Mistral не помешал ей в 2015-2019 гг. продать России вооружений и военной техники на сумму 152 млн евро [1] . А в конце 2014 г. Греция подписала контракт с Россией на закупку запчастей к -РК «Тор-М1» и «Оса-АКМ», полученных в 1990-е и 2000-е гг. соответственно из России и ФРГ [2] . Правда, уже в 2023 г. греки заявили о планах его расторгнуть [3] . Главной проблемой стало не увядание взаимоотношений с Европой. Они и так были обречены в силу исчерпания питавшего их ресурса: техника советской поры устаревала морально и физически, списывалась и передавалась в третьи страны, а новые поставки в счёт советских долгов прекратились в связи с их погашением. Серьёзным вызовом всей системе ВТС России стало принятие в августе 2017 г. первой администрацией Дональда Трампа закона «О противодействии противникам Америки посредством санкций» ( CAATSA, Countering America's Adversaries Through Sanctions Act ) [4] . Применительно к рассматриваемому нами сюжету CAATSA даёт президенту США право накладывать санкции на лиц и организации, которые, по мнению американской администрации, осуществляют значительные транзакции с российским оборонным сектором и разведывательными службами или связаны с добычей полезных ископаемых. Последствия закона сказались очень быстро - в частности, резко осложнилась реализация уже заключённых контрактов (например, на поставку -РС С-400 в Турцию) или подписание новых (на поставку -РС С-400 в Индию или истребителей Су-35 в Индонезию). Главной сложностью стало осуществление платежей по контрактам, что вынудило оперативно искать альтернативные методы. В частности, переход на платежи в национальных валютах. Он был осуществлён к концу 2021 года. Как отмечал тогда глава «Рособоронэкспорта» Александр Михеев, «по традиции мы все сделки называем в долларах для удобства подсчёта. В реальной работе "Рособоронэкспорт" практически на 100 процентов отошёл от расчёта в американской валюте» [5] . В качестве примера он привёл сделки с Индией в рублях и рупиях. «Кроме того, мы активно практикуем оффсетные проекты, которые присутствуют и в подписанных сегодня контрактных документах. Это нормальная современная практика, один из трендов мирового рынка», - добавил Михеев [6] . Таким образом, введение CAATSA , с одной стороны, создало препятствия для российской системы ВТС, а с другой - дало возможность адаптироваться к новым условиям в относительно спокойной обстановке без включения максимального санкционного режима в отношении финансового сектора и российской промышленности в целом, что позволило выдержать будущий беспрецедентный санкционный удар после начала СВО. После начала СВО возникли новые ограничения. Так, не называя конкретных причин и заказчиков, генеральный директор АО «Рособоронэкспорт» Александр Михеев признал в феврале 2025 г., что ряд стран после начала конфликта «взяли паузу» [7] . Кроме внешних факторов стоит отметить и внутренние. Традиционное для российского ОПК в постсоветский период качание между внешним и внутренним заказом после 2022 г. резко сдвинулось в сторону гособоронзаказа. Если в 1990-х гг. экспорт существенно превышал гособоронзаказ и фактически стал источником выживания для всей оборонной промышленности, то начиная с новой Государственной программы вооружения - 2020 пропорция медленно, но верно стала сдвигаться в обратном направлении. Впрочем, одновременно с ростом заказа в 2011-2020 гг. модернизировалась сама оборонная промышленность, что в условиях относительно стабильного экспорта позволяло в спокойном режиме исправлять недостатки в производственной кооперации и выполнять контрактные обязательства. В 2022 г. всё изменилось, в первую очередь из-за резко возросшего объёма государственных заказов. Летом 2022 г. вице-премьер Юрий Борисов признал, что 74 процента продукции ОПК идёт на внутренний рынок и только 26 процентов - на экспорт [8] . В отличие от прошлых лет цифры гособоронзаказа публично не назывались, но представление о его росте дают отдельные заявления официальных лиц. Так, 19 декабря 2023 г., выступая на расширенном заседании коллегии Министерства обороны, президент России Владимир Путин сообщил: «В этом году благодаря работе ОПК объёмы поставок бронетанковой техники возросли в 3 раза, автомобилей - в 4,5 раза. В целом количество закупаемых основных образцов вооружений повысилось в 2,7 раза, а особо востребованных - в 7 раз» [9] .
Такой рост обеспечен оптимизацией производства и сокращением экспорта.
 Последнее подтверждается официальными цифрами: в 2023 г. оружейный экспорт составил всего 6 млрд долларов по сравнению с обычными для России во второй половине 2010-х гг. 14-15 миллиардами [10] . Продолжала снижаться и прозрачность трансферов вооружений из России - тенденция, наметившаяся ещё с конца 2010-х годов. С 2022 г. практически вся информация по новой контрактации и поставкам (включая абсолютные цифры) закрыта. Отдельные трансферы становились известны благодаря инопартнёрам. Хотя и эта информация оказывалась всё более скудной из-за нежелания стран - импортёров российских ВВТ сталкиваться с санкционной машиной США и, в меньшей степени, Европы. Ряд ключевых инозаказчиков российских ВВТ усилили режим безопасности, что вылилось в спад числа публикаций на эту тему. Объективная оценка российского оружейного экспорта в эти годы - непростая задача для независимого эксперта.  

Институциональные и кадровые изменения

Однако в целом система ВТС России в том виде, в котором она сформировалась к началу 2020-х гг., в 2022-2026 гг. не претерпела коренных изменений. Сохранился прежний дуализм в экспорте. В страны - члены ОДКБ поставки можно осуществлять без привлечения спецэкспортёра в лице АО «Рособоронэкспорт», но по ценам, практически не отличающимся от расценок по российскому гособоронзаказу, во все остальные страны техника идёт при помощи АО «Рособоронэкспорт», за исключением отдельных случаев самостоятельных поставок запчастей к уже предоставленной технике. Возврата к системе 1990-х гг. с несколькими игроками не произошло. Роль «Рособоронэкспорта» как посредника скорее даже возросла, так как в связи с относительной деэскалацией ситуации в Сирии и отдельных странах Африки снизились продажи техники и боеприпасов в эти страны из наличия российского Министерства обороны, которые с формальной точки зрения также подпадают под определение ВТС. Явно меньше бесплатной боевой техники из наличия передавалось и в страны ОДКБ, в первую очередь центральноазиатские. Главным событием в этой области стала актуализация положения о Федеральной службе по военно-техническому сотрудничеству. 11 мая 2024 г. в рамках указа президента «О структуре федеральных органов власти» ФС ВТС перешла из ведения Министерства обороны в подчинение президенту. Показательно, что нововведение практически совпало с отставкой Сергея Шойгу с поста министра обороны (12 мая того же года). Впрочем, внешне изменение никак не повлияло ни на работу службы, ни на карьеру её руководителя Дмитрия Шугаева, который возглавляет её по сей день, сменив Александра Фомина ещё в 2017 году. Сам Фомин перешёл на должность заместителя министра обороны, которую занимал до середины октября 2025 года [11] . На этом посту он продолжал курировать вопросы ВТС.  

Портфель заказов, контракты и поставки

Параметры портфеля заказов субъектов ВТС остаются одной из немногих открытых цифр, которые регулярно предоставляют российские официальные лица. Правда, в отличие от периода до 2022 г. этот показатель в отрыве от данных по новой контрактации и поставкам несколько повисает в воздухе, однако определённую динамику всё же позволяет проследить. В публичном пространстве фигурируют контракты «Рособоронэкспорта» и совокупный портфель контрактов с учётом сервисных услуг и поставок в страны ОДКБ. Но сообщается о них нерегулярно и несинхронно, что также приводит к определённым сложностями в толковании. Спорадически приводятся цифры и по новой контрактации, как правило, за полугодовой период. Так, к середине 2024 г. было известно, что общий портфель заказов субъектов ВТС России достиг 60 млрд долларов (из них у «Рособоронэкспорта» - 55 млрд), увеличившись с 2022 г. на 10 процентов, что даёт цифру в 54 млрд долларов за 2022 год. Также сообщалось, что к середине февраля 2025 г. «Рособоронэкспорт» заключил контракты на 4,5 млрд долларов с 15 странами, что явно свидетельствует о разовом подписании некоего крупного контракта и/или пакета контрактов. К маю цифра увеличилась до 7 миллиардов. Для сравнения: в 2023 г. «Рособоронэкспорт» за весь год заключил сделки на 12 млрд долларов, что ниже средних показателей за десятилетие - 13-14 млрд долларов. Про поставки известно меньше, в частности, в первой половине 2022 г. «Рособоронэкспорт» отгрузил ВВТ на 5,4 млрд долларов, по итогам года ожидалось около 11 млрд долларов. Видимо, затем цифра корректировалась в меньшую сторону. В 2026 г. после довольно продолжительного периода отсутствия официальных заявлений Владимир Путин сообщил, что по итогам 2025 г. объём поставок продукции военного назначения составил 15 млрд долларов только по выручке, то есть физический объём, скорее всего, был даже больше [12] .
Подсчитано автором по материалам СМИ:
a   Черненко Е. Шойгу: после завершения СВО за российскими вооружениями выстроится очередь // Коммерсантъ. 20.03.2025. URL: https://www.kommersant.ru/doc/7588039 (дата обращения: 05.08.2026).
b  Потрошилина К. Портфель экспортных заказов российского оружия превысил $70 млрд // РБК. 26.05.2026. URL: https://www.rbc.ru/rbcfreenews/6a15611f9a79475d3d15e2a7 (дата обращения: 05.08.2026).
c   Рособоронэкспорт поставил в 2022 году за рубеж военной техники на сумму $5,4 млрд / Интерфакс. 15.08.2022. URL: https://www.interfax.ru/russia/856687 (дата обращения: 05.08.2026).
d  Портфель заказов «Рособоронэкспорта» к концу 2023 года превысил $55 млрд // Интерфакс. 05.02.2024. URL: https://www.interfax.ru/business/944500 (дата обращения: 05.08.2026).
e   Портфель заказов «Рособоронэкспорта» достиг рекордного уровня // ТАСС. 28.12.2024. URL: https://tass.ru/ekonomika/22794221 (дата обращения: 05.08.2026).
f   Портфель заказов «Рособоронэкспорта» превышает $60 млрд // ТАСС. 30.01.2026. URL: https://tass.ru/armiya-i-opk/26302697 (дата обращения: 05.08.2026).
g   Портфель заказов «Рособоронэкспорта» к концу 2023 года превысил $55 млрд // Интерфакс. 05.02.2024. URL: https://www.interfax.ru/business/944500 (дата обращения: 05.08.2026).
h  В «Рособоронэкспорте» сообщили, что портфель заказов компании превышает $60 млрд // Интерфакс. 06.02.2026. URL: https://www.interfax.ru/russia/1071438 (дата обращения: 05.08.2026).
j    «Рособоронэкспорт» поставил в 2022 году за рубеж военной техники на сумму $5,4 млрд // Интерфакс. 15.08.2022. URL: https://www.interfax.ru/russia/856687 (дата обращения: 05.08.2026).
k  Объём экспорта из РФ оружия и военной техники в этом году снизится после $6 млрд за 2023 г. // Интерфакс. 26.11.2024. URL: https://www.interfax.ru/russia/994478 (дата обращения: 05.08.2026).
l    Валютная выручка «Рособоронэкспорта» за 2025 год составила более $15 млрд // Альта-Софт. Внешнеэкономические новости. 17.04.2026. URL: https://www.alta.ru/external_news/127469/ (дата обращения: 05.08.2026).
  Как следует из Табл. 1, портфель заказов в рассматриваемые годы неуклонно рос. Это может быть вызвано как подписанием новых контрактов, так и задержкой реализации подписанных ранее, что формально также влияет на рост портфеля. В 2025-2026 гг. наблюдался резкий рост портфеля, что с учётом поставок в 2025 г. на сумму не менее 15 млрд долларов даёт объём новой контрактации за полтора года на практически рекордном для России уровне 25 млрд долларов. По структуре портфеля известно, что на ноябрь 2023 г. соглашения по поставкам авиационной техники иностранным партнёрам занимали чуть менее половины от общего портфеля контрактов «Рособоронэкспорта», их общая сумма превышает 22 млрд долларов, на долю боевых вертолётов приходится около 5 млрд долларов [13] . Известны отдельные компоненты портфеля «Рособоронэкспорта» по состоянию на разные годы. Так, сумма новых контрактов со странами Африки за 2023 г. составляла 5,2 млрд долларов, а на поставки пришлось около 30 процентов [14] . Также известны отдельные цифры по Индии: в феврале 2023 г. в портфеле заказов на неё приходилось 10 млрд долларов [15] .  

Россия на фоне конкурентов

Приведённые цифры позволяют сравнить оружейный экспорт России с конкурентами. Традиционно основными акторами мировой торговли оружием считаются Соединённые Штаты, Россия, Франция, Германия и Китай. Мы намеренно не рассматриваем новых игроков на этом рынке - Южную Корею и Турцию, так как резкий рост новых контрактов у них в последние годы в значительной степени вызван конъюнктурой и для их закрепления в топе мировых экспортёров требуется время.
США в принципе недосягаемы ни для одного игрока мирового оружейного рынка.
 Так, по итогам 2025 финансового года по линии Программ зарубежных военных продаж ( FMS ) и прямых военных продаж Соединённые Штаты заключили рекордное число контрактов на 331,18 млрд долларов, что на 3,92 процента больше показателей 2024 года [16] . Официального французского отчёта об экспорте вооружений в 2025 г. ещё нет, но по итогам 2024 г. новая контрактация достигла 21,6 млрд евро, а физические поставки составили 8,163 млрд евро [17] . В 2025 г. объём новых контрактов несколько снизился, по оценке министра обороны Катрин Вотран, он составил около 20 млрд евро [18] . По официальным британским данным, в 2025 г. ВПК страны достиг рекордного объёма новой контрактации почти за сорок лет, которая составила 20 млрд фунтов, 10 млрд пришлись только на один контракт с Норвегией на строительство пяти фрегатов типа 26 [19] . Китайских официальных данных по экспорту традиционно нет, но, по оценке Стокгольмского института исследований проблем мира, Китай занимает пятое место в мире по экспорту [20] . Таким образом, если попробовать свести известные данные за 2025 г. и привести их к доллару, складывается следующая картина. Если по объёму новых контрактов в прошлом году Россия, скорее всего, занимает второе-третье место, то по поставкам, вероятно, сохраняет второе. Стоит отметить, что в отдельные годы Франции удавалось обогнать Россию по сумме заключённых контрактов, но вот второе место по поставкам Россия явно сохраняет, несмотря на все сложности последних лет.  

Поставки и контракты

Про номенклатуру мы знаем ещё меньше. Известно, что Россия передала Индии два фрегата проекта 11356 [21] , приступила к поставкам в Иран учебно-боевых самолётов Як-130 [22] и, возможно, истребителей Су-35 и боевых вертолётов Ми-28НЭ, а также начала поставлять однотипные истребители в Алжир вместе с первой передачей истребителей Су-57Э [23] , продолжила экспорт в Белоруссию истребителей Су-30СМ/СМ2 [24] и боевых вертолётов Ми-35М [25] , поставки в Мьянму истребителей Су-30СМЭ завершены [26] . В 2022 г. «Рособоронэкспорт» сообщал о планах отправить на экспорт около 200 вертолётов. Иногда у инозаказчиков светились новые системы РЭБ и ПВО, а также техника сухопутных войск. К примеру, сообщалось о передаче Саудовской Аравии 39 -РПК «Панцирь-С1М» на сумму 2,3 млрд долларов по контракту 2021 года [27] . В Эфиопии были замечены медицинские автомобили «Линза» [28] . Основным источником информации относительно новых контрактов стали публикации, связанные с утечкой ряда внутренних корпоративных документов неизвестной степени достоверности. Из них следует, что крупный пакет соглашений заключён с Алжиром в области авиационной техники (14 Су-34Э и 12 Су-57Э), Ираном (48 Су-35) и Эфиопией (шесть Су-35) [29] . Также стало известно, что с Китаем примерно в эти годы был заключён контракт на 20(!) самолётов-заправщиков Ил-78МК-90А [30] , а с Индией - на 12 дополнительных истребителей Су-30МКИ [31] . И это только известные случаи по самолётам. Из крупных вертолётных контрактов публично сообщалось о договорённости с Ираном на закупку 21 вертолёта Ми-171, что характерно - уже после окончания «Войны Рамадана» [32] . Сообщалось о переговорах с Индией в 2025 г. о закупке дополнительной партии ракет к -РС С-400 и их локального производства на сумму 1,2 млрд долларов [33] . В области ракетной техники в 2026 г. стало известно о финальной стадии консультаций между Индией и Вьетнамом о закупке ракет BrahMos , которые мы также рассматриваем как российское изделие, поскольку ракета является российской разработкой и для её производства поставляется большой объём отечественных материалов и комплектующих [34] . Таким образом, даже опираясь только на публичные сообщения о контрактах и поставках, можно сделать вывод, что резкий рост заказов для внутреннего рынка не подорвал возможности оружейного экспорта и на экспорт пошла техника нового поколения, до 2022 г. не предоставлявшаяся инозаказчикам.  

Смена модели

Период после 2022 г. стал серьёзным вызовом для всей модели ВТС России, которая функционировала с начала 2000-х годов. Её можно охарактеризовать как довольно осторожную. Это проявлялось как в соблюдении откровенно невыгодных для российского ОПК международных режимов, в первую очередь Режима контроля за ракетной технологией (РКРТ), так и в самоограничении на поставки систем вооружений, которые могли бы вызвать озабоченность у западных и других стран. Примерами служат контракт на поставку в Иран -РС С-300ПМУ-1, а также отказ от реализации крупного контракта с Сирией на поставку ОТРК «Искандер-Э» и истребителей МиГ-31Э, что предполагало негативную реакцию Израиля. Экспорт фактически ограничивался не санкционными режимами, но внутренними производственными возможностями и ресурсами. С учётом того что рынок, в принципе, был довольно консервативным в плане предлагаемых изделий, серьёзных инноваций ОПК России рынку не предлагал, а в силу разных причин сегмент беспилотной авиационной техники долгое время оставался без российского присутствия. С 2022 г. ситуация существенно изменилась. С одной стороны , экспорт ВВТ, особенно в первые годы СВО, был вынужден конкурировать за ресурсы с поставками по гособоронзаказу, а также преодолевать постоянно ужесточающийся санкционный режим. С другой - резко возросло военное сотрудничество с Ираном и КНДР, в первом случае явно наблюдается качественный и количественный рост, причём, видимо, за счёт использования различных схем оплаты.
Одновременно с этим Россия стала одним из ведущих государств мира в разработке и применении разнообразной беспилотной техники воздушного, наземного и морского базирования, что фактически делает её ключевым игроком на этом рынке.
 Тем более что в ходе СВО российская промышленность предложила широкий и разнообразный спектр изделий такого рода, некоторые из них (к примеру, барражирующий боеприпас «Ланцет») уже активно выводятся на мировой рынок. Как представляется, в дальнейшем следует ожидать и более серьёзного отхода от положений РКРТ, особенно в условиях его фактического нарушения странами -апада, передающими готовые изделия и технологии Украине.  

Каковы перспективы?

Будущее российского ВТС тесно связано с ходом СВО и её результатами. Очевидно, что окончание активной фазы боевых действий приведёт к сокращению оборонных расходов, в том числе гособоронзаказа, как минимум по отдельным направлениям. Это поставит ОПК примерно в то же положение, которое было в 1990-е гг., когда пришлось резко сокращать нагрузку на сверхинтенсивно работавшие в годы холодной войны мощности и персонал. В мирное время внутренний спрос неизбежно упадёт, и экспорт станет способом сохранения производства и получения прибыли, традиционно более высокой в экспортных заказах. На руку российским производителям будет и отложенный спрос по уже подписанным контрактам, который получится оперативно удовлетворить за счёт сокращения заказа от Министерства обороны. Российскому спецэкспортёру удаётся заключать сделки в условиях сильнейшего санкционного давления, и, если верить западным публикациям о новых российских контрактах на поставку авиационной техники, мы видим, что Россия вышла на лучшие показатели прошлых лет по количеству законтрактованных единиц, на экспорт идут самолёты нового поколения, соответственно, более дорогие. Важным представляется и то обстоятельство, что в число крупных заказчиков российских ВВТ вернулся Китай.
Практически всё выпускаемое в России вооружение современных типов активно применяется в СВО, что не может оставаться незамеченным инозаказчиками. Как считает российское руководство, это сыграет важную роль в будущем.
 Так, в марте 2025 г. секретарь Совета безопасности Сергей Шойгу заявил: «После завершения специальной военной операции, поверьте мне, выстроится большая очередь за нашим оружием. Оно показало себя в боевых действиях, доведено до совершенства». По его оценке, иностранных покупателей заинтересуют «системы противовоздушной обороны, ударные беспилотные летательные аппараты, модернизированная бронетехника. Это касается [-РС] С-400, С-500, -РПК "Панцирь"» [35] . С такой оценкой можно согласиться. С другой стороны, вернуть позиции будет непросто, потому что на рынках не только активно работают привычные российские конкуренты, в первую очередь Франция, но и появляются новые серьёзные игроки, такие как Южная Корея или Турция. Всё более активную роль на традиционных для России рынках будет играть Китай, а это означает повышенные требования и к российскому спецэкспортёру, и к производителям оборонной продукции. Тем не менее благодаря сохранению на стабильном уровне портфеля заказов через несколько лет после окончания СВО можно ожидать стабилизации ежегодного экспорта на исторически комфортном уровне 13-15 млрд долларов с перспективой роста до 20 млрд в среднесрочной перспективе, что вытекает из известных данных за 2022-2025 годы. Этому способствуют вымывание с рынка существенного объёма вооружения из наличия стран НАТО и бывших советских вооружений по всему миру, рост цен на западные вооружения, уход Украины из числа значительных военно-промышленных держав, увеличение мировых военных бюджетов, в том числе у традиционных российских покупателей, а также имеющиеся у России оригинальные рыночные предложения в виде беспилотной техники, средств защиты, военной медицины, комплексов радиоэлектронной борьбы и ряда других систем вооружений. Автор: Андрей Фролов, кандидат исторических наук, доцент факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
Русофобия и «холодная война плюс»
Ричард Саква
Европа настойчиво утверждает, что её собственные интересы безопасности перевешивают или исключают интересы безопасности России. Вместо создания жизнеспособной общеевропейской системы безопасности Европа движется по тревожной траектории к тотальной войне.
Подробнее

Война как нарратив

Военные действия всегда сопровождаются формированием массовых образов. Событие на поле боя становится политическим фактом после его публичной интерпретации как акта возмездия, самообороны, контртеррористической операции, противодействия агрессии, освобождения, принуждения к миру и пр. Современные конфликты продолжают эту традицию, но отличаются масштабом и скоростью цифровой фиксации. Видео очевидцев, спутниковые снимки, сообщения родственников, официальные сводки и утечки появляются прежде, чем государство успевает определить, какие материалы следует распространять, а какие - ограничивать. Поэтому усилия государственных и негосударственных акторов направлены уже не только на отбор сведений, но и на включение многочисленных цифровых следов в относительно целостное повествование о войне. Информационное сопровождение военных действий не сводится к пропаганде, под которой здесь понимается целенаправленное формирование установок в интересах одной из сторон конфликта. Это более широкий процесс производства, отбора, ограничения и публичного оспаривания сведений о войне, в котором наряду с государственными структурами участвуют независимые медиа и негосударственные акторы. К его формам относятся официальные заявления, армейские брифинги, цензурные ограничения, журналистские материалы, блоги и каналы, дипломатическая коммуникация и работа с зарубежными аудиториями. Совокупность этих практик определяет, чья боль будет персонализирована, а чья останется частью безликой статистики; какие разрушения будут представлены как военная необходимость, а какие - как преступление; где проходит граница между допустимым применением силы и политически неприемлемым насилием [1] . Авторы предполагают, что устойчивость военного нарратива определяется не уровнем медиаконтроля как таковым, а способностью государственных институтов и участников медиакоммуникации согласовывать предлагаемую государству моральную роль с последствиями применения силы и нормами, признаваемыми внутренними и внешними аудиториями. Централизованная организация коммуникации облегчает распространение единой интерпретации, но затрудняет её корректировку при появлении свидетельств, противоречащих ей.
Плюралистическая медиасреда быстрее включает новые сведения, однако усложняет сохранение общего объяснения конфликта.
 Историческая традиция в данной модели понимается как механизм отбора, сохранения и передачи социально значимого знания, на основе которого формируются представления о государстве, источниках угрозы и допустимых пределах насилия. Она определяет, какой субъект вправе говорить от имени общества, какую роль государство приписывает себе в конфликте и какие свидетельства аудитория считает правдоподобными. Поэтому российская коммуникация тяготеет к роли вынужденно обороняющейся державы; американская - к спору о полномочиях государства-гаранта; китайская - к восстановлению суверенного порядка; израильская - к предотвращению повторной катастрофы; украинская - к соединению образов жертвы агрессии и защитника демократического мира [2] . Метод исследования - сравнительный анализ пяти кейсов. Его цель состоит в выявлении устойчивых способов, посредством которых государства связывают применение силы с представлениями о моральной правоте, которые соотносились бы с ожиданиями внутренних и внешних аудиторий. Сопоставление проводится по четырём критериям: ведущая моральная роль, институциональная организация коммуникации, способы персонализации насилия и ключевые риски утраты доверия. Теоретическую основу исследования образуют работы по сравнительному анализу медиасистем, медиатизации войны и военной пропаганды, в том числе исследования Роберта Энтмана, Дэниеля Халлина и Паоло Манчини, Эндрю Хоскинса и Бена О'Лафлина, Анны Морелли и Наталии Руткевич [3] . Эмпирический материал включает доктринальные документы, официальные заявления, публикации международных СМИ и результаты исследований цифровых платформ, отобранные отдельно для каждого кейса [4] . Выводы относятся к публичным моделям коммуникации, а не к оценке правомерности или фактического хода рассматриваемых войн.  

Россия: моральная оборона и дефицит видимого возмездия

Российская модель строится вокруг идеи морально обоснованной обороны. В её центре образ страны, которая не начинает войну, а вынужденно отвечает; не завоёвывает, а восстанавливает безопасность и историческую справедливость. Эта формула связана с несколькими слоями исторического опыта. Имперская практика собирания и удержания периферии приучила политический центр описывать расширение контроля как прекращение смуты и защиту населения. Память о Великой Отечественной войне закрепила моральное превосходство обороняющейся стороны, а опыт холодной войны - представление о долговременном враждебном окружении. В медиакоммуникации эти традиции образуют устойчивую причинную связь. Угроза представляется внешней и нарастающей, государство выступает главным толкователем её масштаба, а применение силы объясняется как вынужденный ответ, предпринятый после длительного накопления угроз и исчерпания несиловых средств. Поэтому официальный язык предпочитает категории защиты, освобождения и исторической правды и осторожно обращается с образами наступательного насилия, способными разрушить выбранную роль. После 2014 г. и особенно после 2022 г. пространство допустимых интерпретаций в России резко сузилось. -аконы о дискредитации армии и распространении недостоверной информации установили для журналистов и граждан рамки, нарушение которых влечёт правовые последствия. Не адаптировавшиеся к новым условиям медиа вытеснены. В 2025 г. пресс-секретарь президента Дмитрий Песков прямо назвал цензуру военного времени оправданной, поскольку Россия находится «в состоянии войны» в информационном пространстве. Это высказывание выражает принцип подчинения публичной коммуникации логике защиты государства [5] . Особенность российской коммуникации состоит в том, что государство демонстрирует собственную уязвимость, но осторожно визуализирует результаты своих успешных действий. Когда Украина наносит удары по территории России, официальные медиа пишут о разрушениях и погибших. Такой материал подтверждает роль жертвы и усиливает запрос на укрепление безопасности. Однако российские удары по украинским объектам чаще освещаются сухим формальным языком: поражены предприятия ВПК, энергетика, склады, пункты управления и пр. Сведения о погибших и пострадавших на украинской стороне почти не сообщаются - это типичный приём деперсонализации противника [6] . Такая информация уходит либо в украинские медиа, либо в неофициальные российские каналы.
В результате возникает дефицит видимого возмездия. Фактическая интенсивность ударов плохо конвертируется в образ ответа, удовлетворяющий внутреннюю аудиторию.
 Государство не желает превращать военные мероприятия в ежедневное шоу, так как стремится сохранить оборонительный моральный образ, не поднимать ожидания эскалации и не давать противнику материал для обвинений. Но часть лояльной и особенно радикально-патриотической публики запрашивает не абстрактную правоту, а подтверждение силы. Она видит свою боль, но не всегда видит цену, которую платит противник. Этот разрыв частично компенсируют неофициальные каналы и блоги на различных цифровых платформах. Именно здесь распространяется значительная часть материалов, непосредственно связанных с военными действиями, таких как карты, сообщения с фронта, фотографии и видеозаписи ответных ударов. Исследования цифровой среды российско-украинского конфликта показывают, что мессенджеры стали не просто каналом передачи сообщений, а самостоятельной информационной экосистемой военного времени. Государство долгое время игнорировало эту среду, ограничивало её или пыталось использовать, поскольку она способна поддерживать общественную мобилизацию. Однако полная интеграция мессенджеров в официальный контур потребовала бы изменения действующей модели - к примеру, повышения публичного статуса конфликта и признания за радикальными комментаторами права оценивать достаточность государственных усилий [7] . Из указанных особенностей проистекают сильные и слабые стороны российской модели. Её преимущество - способность долго удерживать лояльное большинство в морально комфортной среде. Основной недостаток заключается в разрыве между фактическим масштабом военных действий и языком ограниченной оборонительной операции. Скептики видят несоответствие между миролюбивой риторикой и масштабом разрушений. Радикальные сторонники усматривают другое несоответствие - между масштабом угрозы и недостаточной публичной демонстрацией ответа. В результате официальные источники сохраняют умеренную риторику, тогда как более жёсткие оценки и требования сосредоточиваются в сетевой среде; взаимодействие этих двух контуров становится важной особенностью российской коммуникационной модели [8] .  

США: война как спор институтов

Особенность американской модели помимо смыслового наполнения заключается в условиях и технологиях её конструирования. Белый дом и Пентагон обычно описывают применение силы как защиту союзников, свободы судоходства, нераспространения ОМП, прав человека или мирового порядка. Но этот нарратив почти сразу становится объектом критики. Конгресс, суды, пресса, чиновники, общественные движения - разнообразные политические субъекты регулярно ставят под сомнение реальность угрозы, законность действий администрации, ожидаемую цену операции и пр. Американская модель формировалась на пересечении двух исторических традиций. Первая восходит к конституционному недоверию по поводу концентрации власти и закрепляет право Конгресса, суда, прессы и гражданского общества оспаривать решения исполнительной власти. Вторая сложилась вместе с представлением об исключительной ответственности Соединённых Штатов за поддержание международного порядка и особенно усилилась после Второй мировой войны. Отсюда возникает двойственная медиалогика. Администрация переводит применение силы на универсальный язык свободы, безопасности и правил, тогда как её оппоненты проверяют заявленные цели через законность процедуры, достоверность угрозы и цену войны. Опыт Вьетнама, Уотергейта, Ирака и Афганистана не отменил мессианского компонента американской коммуникации, но сделал институциональное сомнение её частью. Поэтому американский нарратив редко остаётся единым. Его легитимность устанавливается через публичный спор, а не только через централизованное повторение официальной позиции [9] . Война США с Ираном в 2026 г. стала показательным примером столкновения этих традиций. После того как обе палаты Конгресса потребовали прекращения военных действий, американские удары в районе Ормузского пролива продолжились. В публичной дискуссии вновь сошлись вопросы о пределах президентских полномочий, статусе перемирия, цене операции и риске расширения ближневосточного конфликта. Этот пример демонстрирует, что институциональное оспаривание военной политики не обязательно немедленно ограничивает применение силы, но создаёт конкурирующие рамки его легитимации [10] . Таким образом, американская модель конструирования роли остаётся полицентричной и действует в условиях конкуренции моральных обоснований. Администрация стремится представить конфликт как необходимый и отвечающий национальным интересам, тогда как оппозиция, часть прессы и общественные организации ставят под сомнение обоснованность заявленных целей, законность принятых решений и допустимость военных издержек.
Полицентричность расширяет возможности коррекции курса и вынуждает государство совершенствовать способы публичного обоснования силы.
 Одновременно обострение политической конкуренции способно ослабить единство коммуникации и затруднить общественную мобилизацию.  

Китай: нарратив суверенитета и избегание конфликта

Китайская модель отличается прежде всего тем, что информационная подготовка начинается задолго до возможного применения силы. Её основная задача - заранее закрепить понятийные рамки будущего конфликта. В официальных документах Тайвань определяется как часть Китая, а применение силы - как крайняя мера против сепаратизма и внешнего вмешательства, направленная на достижение воссоединения. Позиционный документ по Южно-Китайскому морю, в свою очередь, выводит суверенитет над островами и прилегающие права из длительного исторического процесса, поэтому строительство инфраструктуры и действия береговой охраны описываются Пекином как защита территории и морских прав, а не как внешняя экспансия [11] . Социокультурный фундамент китайской модели информационного сопровождения войны образует память о «веке унижений», японской агрессии, гражданской войне и революционной победе КПК. Этот исторический ряд связывает внешнее вмешательство с распадом государства, а восстановление суверенитета - с преодолением слабости. Поэтому суверенитет в китайском политическом языке выступает не одним из внешнеполитических интересов, а условием исторической нормальности. Партийно-государственная традиция добавляет к этому представление о медиа как об инструменте политического воспитания. Их задача состоит не столько в отражении общественных настроений, сколько в формировании правильного понимания ситуации.
Связь истории и медиамодели проявляется в превентивном характере коммуникации.
 Поскольку главной опасностью считается утрата способности самостоятельно определять внутренний порядок, государство заранее закрепляет допустимый словарь конфликта и повторяет его до наступления кризиса. Цензура, ответственность платформ и кампании «позитивной энергии» поддерживают не только текущую дисциплину, но и исторический сюжет о партии как о силе, вернувшей стране субъектность [12] . Продвижение моральной роли Китая опирается, в частности, на концепцию «трёх войн», развиваемую в стратегической мысли НОАК. Она объединяет психологическое воздействие, борьбу за общественное мнение и правовое обоснование действий. В этой логике достижение политических целей связывается не только с прямым силовым воздействием, но и с управлением восприятием, давлением на волю противника и созданием правовой аргументации. Поэтому китайская коммуникация отличается устойчивостью формул и сравнительно редкой импровизацией. Повторение призвано закрепить официальный лексикон как привычный язык внешней политики [13] . Сильная сторона китайской модели - стратегическая последовательность. Пекин годами готовит общество к тому, какие слова будут допустимы в момент кризиса. Слабость - дефицит доверия за пределами контролируемой среды. Чем монолитнее государственная линия, тем больше исходно нелояльная аудитория воспринимает её не как естественный нарратив, а как инструкцию.  

Израиль: безопасность, «хасбара» [14] и предел морального кредита

Израильская модель строится вокруг идеи постоянной экзистенциальной угрозы. Холокост закрепил в израильской политической культуре образ еврейского народа, который при утрате способности к самообороне вновь может стать коллективной жертвой, а войны 1948, 1967 и 1973 гг., терроризм, интифады и ракетные атаки придали этой памяти форму повторяющегося опыта. Тесная связь армии и общества переводит историческую травму из сферы церемониальной памяти в повседневную коммуникацию. Угроза воспринимается не как удалённый внешнеполитический риск, а как возможный опыт собственной семьи. Отсюда вытекает предпочтение превентивных действий, направленных на устранение угрозы до того, как станут ясны её действительные масштабы и возможные последствия. Одновременно зависимость от внешней поддержки требует постоянного перевода такого локального опыта на понятный союзникам универсальный язык самообороны, антитеррора и гуманитарного права. Поэтому израильская медиамодель работает сразу в двух форматах. Внутри страны она мобилизует память о недопустимости уязвимости, а вовне доказывает правомерность и моральную оправданность действий.
Расхождение между ними и порождает основной риск: аргумент, убедительный для общества, переживающего угрозу как историческое повторение, может оказаться недостаточным для тех, кто оценивает прежде всего видимые последствия применения силы.
 В силу ограниченности собственных ресурсов Израиль постоянно нуждается во внешней поддержке. «Хасбара» представляет собой не только рекламную технику, но и укоренившуюся практику публичной дипломатии, обращённую к западным правительствам, диаспоре, международным СМИ, арабоязычным странам и критикам Израиля. Важную роль играет пресс-служба армии, представляющая военные действия как самооборону, направленную на защиту населения и уничтожение террористической инфраструктуры. После нападения 7 октября 2023 г. образ жертвы обладал чрезвычайной убедительностью. Однако по мере роста разрушений в Газе визуальные свидетельства последствий войны ослабляли доверие внешней аудитории к израильскому нарративу. Быстрое распространение этих материалов через региональные СМИ и цифровые платформы усиливало расхождение между официальными заявлениями и визуальной картиной разрушений и жертв. В результате официальные заявления о точечных ударах всё заметнее расходились с наблюдаемыми последствиями, несмотря на утверждения израильской стороны о том, что целями оставались боевики и объекты военной инфраструктуры [15] . На фоне опасений судебного преследования военнослужащих за рубежом армия ужесточила правила их представления в медиа, ограничив раскрытие полных имён и лиц военнослужащих в звании полковника и ниже [16] . Израильская коммуникация активно использует спикеров в цифровой среде. Один из наиболее известных примеров - Авихай Адраи, арабоязычный представитель израильской армии, чьи страницы в социальных сетях стали инструментом предупреждения и психологического воздействия в Газе и Ливане. Предупреждение выполняет несколько функций. Оно может способствовать снижению гражданских потерь, документирует соблюдение процедур, оказывает давление и демонстрирует миру, что Израиль заранее уведомлял население. Однако для людей, у которых нет безопасного места для эвакуации, такое сообщение может восприниматься не как предупреждение, а как приговор. Исследования западного освещения войны в Газе фиксируют различия в персонализации жертв. Израильтяне чаще представлены как отдельные люди, а палестинцы - как коллективная категория. В цифровую эпоху эта асимметрия постоянно оспаривается изображениями с места событий [17] . Преимущество израильской модели состоит в технологической современности и способности формулировать моральный сюжет на понятном западной аудитории языке безопасности и борьбы с терроризмом. Ограничение связано как с содержанием избранной роли, так и со способами её распространения. Экзистенциальное восприятие угрозы расширяет для рядовых израильтян границы допустимого применения силы, но длительное расхождение между официальным языком и визуальными свидетельствами разрушений ослабляет убедительность этого языка за рубежом. Исчерпание морального кредита при отсутствии политической перспективы повышает риск сокращения внешней поддержки, которая сама рассматривается Израилем как условие безопасности.  

Украина: дозированный оптимизм и проблема усталости

В основе украинской модели лежит визуализация страданий и поддержание мобилизационного оптимизма, связанного с завышенными ожиданиями. Материалы о последствиях военных действий одновременно служат средством консолидации общества и способом обоснования запросов на оружие, иную поддержку и санкции против России. Сочетание роли жертвы агрессии и защитника демократического мира получило значительный отклик в западных государствах, от поддержки которых зависит устойчивость Украины.
Сообщения адаптируются к разным аудиториям: для Соединённых Штатов акцентируется защита демократии и международных правил, для Европы - безопасность континента, для Восточной Европы - память о советском влиянии, для государств Глобального Юга - сопротивление слабой страны более сильной.
 Украинская модель сформировалась на пересечении постсоветского медиаплюрализма, памяти о советском прошлом и опыта массовой политической мобилизации 2004 и 2013-2014 годов. Конкуренция олигархических медиа препятствовала созданию единого центра интерпретации, но выработала привычку к множественности ораторов. Майданы и волонтёрское движение закрепили представление о политической легитимности, возникающей снизу - через личное свидетельство, горизонтальную координацию и публичное участие. Поэтому после 2022 г. государственный нарратив распространялся не только через официальные институты, но и через журналистов, блогеров-волонтёров, OSINT -аналитиков, местные власти, ИТ-сектор и диаспору. Историческая память о якобы подчинении Москве придала децентрализованной сети общий смысл, позволив представить войну одновременно как борьбу за существование государства и как продолжение демократического самоопределения. После 2022 г. к децентрализованной сети добавилось два централизующих механизма: телемарафон «Единые новости» и публичная коммуникация Владимира -еленского. Телемарафон, объединивший эфир крупнейших телеканалов, первоначально синхронизировал сообщения и поддерживал мобилизационную повестку; позднее однообразие содержания, ограниченность альтернативных точек зрения и зависимость от государственной повестки стали предметом критики. Регулярные видеообращения -еленского, напротив, сохраняли форму личного свидетельства [18] . Он выступал не столько дистанцированным главой аппарата, сколько главным свидетелем сопротивления. Однако та же историческая основа порождает противоречие. Необходимая в условиях военного конфликта централизация коммуникации вступает в противоречие с традицией медиаконкуренции и гражданской самоорганизации, на которой первоначально строилась убедительность украинского нарратива. По мере затягивания военных действий ролевая модель стала обнаруживать ограничения. Мобилизационный оптимизм при отсутствии устойчивого и значимого военного результата постепенно сменяется разочарованием, а накопление усталости превращает децентрализованную медиасреду в источник критики командования и пессимистических оценок. Персонализация также создаёт риски, когда популярность ключевых фигур снижается на фоне политических и коррупционных скандалов. Одновременно государство усиливает контроль над публичной дискуссией. Ограничения на обнародование сведений о работе ПВО и потерях, а также координация сообщений о фронтовой динамике создают жёсткие информационные рамки, отчасти обусловленные военной безопасностью, но при этом сужающие медиаплюрализм. В докладе за 2024 г. Европейская комиссия рекомендовала Украине восстановить разнообразие и независимость медиасреды, что стало значимым сигналом для страны - кандидата на вступление в ЕС [19] . К пятому году военного конфликта украинская модель продемонстрировала и мобилизационный потенциал, и структурные пределы. Опора на индивидуальную харизму, эмоционально насыщенные свидетельства страданий и медийную самоорганизацию способствовала консолидации общества и расширению внешней поддержки в первые годы войны. По мере накопления усталости те же общественные институты могут становиться каналами деморализации и делегитимации руководства. Отождествление образа страны с образом лидера повышает уязвимость всей коммуникационной модели при снижении его популярности в обществе и за рубежом.  

-аключение

Рассмотренные примеры показывают, что государства по-разному организуют информационное сопровождение военных действий, но решают общую задачу - формирование публичного представления о моральной допустимости применения силы. Историческая память не задаёт готового содержания сообщений. Она действует через политические институты и медиапрактики, превращая прежний опыт в правила отбора аргументов. Российская традиция укрепляет монополию государства на толкование вынужденной обороны; американская превращает легитимацию силы в институциональный спор; китайская связывает суверенитет с функцией политического просвещения, возложенной на медиа; израильская связывает превентивность с памятью об уязвимости; украинская опирается на горизонтальную мобилизацию и антиимперское самоопределение. Поэтому различия между моделями зависят не от одной лишь степени контроля над медиа, но и от способа, которым исторический опыт встроен в институты,  от положения страны в международной системе и ожидания целевой аудитории. Универсальной модели информационного сопровождения войны не существует. Каждая из них представляет собой набор компромиссов, заданных историей, институтами и положением государства в международной системе. Единый нарратив повышает управляемость, но ослабляет обратную связь. Открытая среда быстрее выявляет ошибки, но хуже поддерживает мобилизационную дисциплину.
Роль жертвы обеспечивает сильную первоначальную легитимацию, но не снимает вопросов о целях, пропорциональности и цене применения силы.
 Юридический язык необходим для дипломатии и судов, однако с трудом конкурирует с визуальными свидетельствами страдания. Сопоставление приведённых моделей позволяет уточнить условие устойчивости военного нарратива. Она определяется способностью институтов согласовать три уровня легитимации: унаследованную историческую роль, наблюдаемые результаты применения силы и нормы, предъявляемые внешним миром. Расхождение между этими уровнями грозит возникновением деструктивных интерпретаций. Несоответствие официального описания реальности способствует распространению цинизма; подмена объяснения повторением моральной формулы усиливает общественное раздражение; конфликт между заявленной нормой и визуальными свидетельствами ведёт к внешней делегитимации применения силы. В ближайшие годы войны будут сопровождаться не дефицитом информации, а избытком цифровых следов, фейков, доказательств, эмоций и конкурирующих экспертиз. Полный контроль над этим потоком становится всё менее достижимым. Преимущество получит не тот, кто сумеет скрыть все неудобные сведения, а тот, кто сможет поддерживать институционально устойчивую и социокультурно убедительную рамку, допускающую проверку и коррекцию. Война как нарратив не отменяет войну как насилие. Она показывает, что современное государство должно не только применять силу, но и выдерживать публичный спор о том, почему эта сила считается оправданной. Авторы: Станислав Аристов, доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории и культурологии НИУ МЭИ Илья Логвенков, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории и культурологии НИУ МЭИ
Очень специальная?
Сергей Минасян
Рутинизация украинского конфликта отражает его переход в затяжную фазу. Для неё характерна адаптация государственных и общественных институтов к длительному противостоянию с переходом от войны на истощение к «войне на выносливость».
Подробнее

Цена риска: четыре сценария в сфере европейской безопасности

Коллапс системы контроля над вооружениями, кризис в отношениях России и -апада и украинский конфликт ставят вопрос о будущем европейской безопасности. Для формирования российской внешней политики значимо и то, какие формы последняя примет в недалёком будущем, и то, какие действия предпримут страны - члены ЕС и НАТО в отношении РФ. Наличие многих переменных делает невозможным точные прогнозы, поэтому мы решили обратиться к сценарному методу. Он позволяет не только наметить вероятное развитие событий, но также выявить предпочтительную и негативную динамику, чтобы выработать меры содействия или противодействия гипотетическому сценарию. На первом этапе работы определён спектр переменных, оказывающих наибольшее влияние на природу сценариев и воздействие на европейскую политику. В дальнейшем отобрано два параметра, наиболее важных с нашей точки зрения: цена конкретной стратегии сдерживания России Европой - и риски эскалации, органически с нею связанные. Авторы принимали во внимание отсутствие прямой зависимости, в рамках которой переменная напрямую предопределяет европейскую политику и, соответственно, ход сценария. Во-первых , сценарий, в свою очередь, воздействует на переменные, увеличивая и снижая риски, а также стоимость издержек. Во-вторых , выработка курса европейской политики происходит не вследствие сугубо рационального учёта переменных, но в рамках сочетания инерции, целеполагания, представлений об управляемости и границах эскалации, а также проактивной политики европейских элит. В данном случае выбранные переменные - значимые факторы формирования политического курса европейских стран. Одновременно, что не менее важно, переменные позволяют наилучшим образом описать сценарии, подчеркнув важные для России и ЕС аспекты. На основе двух переменных разработаны четыре взаимосвязанных сценария развития европейской безопасности к 2030 году. Каждый состоит из трёх элементов. «Движение к сценарию» подразумевает прогнозирование будущих событий, происходящих от настоящего времени до 2030 г., которые и сделали такое развитие возможным. Сам «сценарий» есть описание ситуации в 2030 г. и в ближайшее время. Последний элемент - «влияние на сферу безопасности» - показывает, какие риски несёт подобный сценарий.  

Обоснование переменных и временной рамки сценарного прогнозирования

С началом конфликта на Украине в стратегических документах Европейского союза и ряда входящих в него государств Россия из категории рисков перешла в разряд основных угроз [1] . Со временем угроза, ощущаемая со стороны РФ, стала выходить за рамки украинского конфликта. Во-первых , высказан тезис, что российские военные успехи приведут к тому, что Москва станет ещё опаснее для Европы. В «Белой книге по европейской безопасности - Готовность 2030» говорится: «Если позволить России достичь целей на Украине, её территориальные амбиции распространятся далее. Россия останется фундаментальной угрозой безопасности Европы в обозримом будущем, что включает её более агрессивную ядерную стратегию и размещение ядерного оружия в Белоруссии» [2] . Министр обороны ФРГ, выступая в бундестаге, заявил, что «Россия давно перешла к военной экономике и продолжает вооружаться. Мы не должны полагаться на то, что Путин остановится на границах Украины, если зайдёт так далеко. Россия также представляет угрозу для Грузии, Молдавии и в итоге для НАТО <...> Победа России в конечном счёте обойдётся всем нам дороже, чем сегодняшняя поддержка Украины» [3] . Во-вторых , даже вне привязки к ситуации на поле боя европейские политические элиты заговорили о том, что в 2029-2030 гг. Москва будет готова к нападению на страны НАТО. Поэтому, утверждается дальше, европейские страны должны наращивать обороноспособность для отражения возможной агрессии [4] . Таким образом, хотя сдерживание России как основная цель в стратегических документах ЕС не постулируется, оно присутствует в выступлениях европейских политиков [5] и экспертов, а также документах стратегического планирования в области безопасности. Предупреждения о российской угрозе и необходимости быть к ней готовым нередко сопровождаются алармистскими заявлениями [6] . Этот тезис стал чаще звучать после победы на выборах в США Дональда Трампа. С приходом республиканской администрации Вашингтон отказался от новых программ помощи Украине, ограничившись выполнением старых обязательств и продажей союзникам американского вооружения и военной техники (ВиВТ) для последующей передачи Киеву в рамках программы PURL ( Prioritised Ukraine Requirements List ). Соединённые Штаты прекратили политическое взаимодействие с ЕС по украинскому вопросу и, что особенно обеспокоило Брюссель, пошли на двусторонние контакты с Россией для обсуждения условий урегулирования конфликта. В результате меры по политической, экономической и военной поддержке Киева в значительно большей степени легли на плечи европейцев. Другим вызовом для Евросоюза стала американская критика европейских союзников по НАТО и самой организации. Трамп высказал недовольство низкими военными расходами государств - членов ЕС, резкую риторику вызвало и отсутствие европейской поддержки американских военных действий против Ирана. В ответ Белый дом сократил присутствие американских военных в Европе: в мае объявлено о выводе пяти тысяч военнослужащих из Германии [7] , об отмене переброски четырёх тысяч солдат в Польшу и о планах сокращения объёма вооружений и личного состава ВС США в Евросоюзе [8] . Более того, по данным СМИ, Вашингтон отказался от развёртывания на немецкой территории американских дальнобойных ракет наземного базирования и пока не дал однозначного ответа на высказанное Берлином желание купить крылатые ракеты Tomahawk . Жёсткая риторика Трампа в адрес НАТО и европейских союзников поставила под вопрос американские гарантии безопасности в рамках статьи 5 Вашингтонского договора. Это усилило в ЕС беспокойство тем, что, во-первых , сдерживание России на европейском континенте должно реализовываться исключительно европейскими силами. Во-вторых , гарантии помощи США в случае конфликта стали восприниматься в Европе как менее надёжные. Последнее вызвало страхи, что Москва может осуществить ограниченное нападение на одну из стран Центральной и Восточной Европы, чтобы в случае отсутствия ответа Вашингтона продемонстрировать дисфункцию альянса.
Планирование сдерживания России сталкивается с объективными сложностями - ограниченностью производственных, экономических, демографических и идеологических ресурсов Европейского союза.
 Под ограниченностью производственных ресурсов мы понимаем в первую очередь вопрос развития оборонной промышленности. С 2022 г. государства ЕС увеличили расходы на оборону и запустили программы поддержки европейского ВПК ( EU Defence Industry Reinforcement Through Common Procurement Act - EDIPRA, European Defence Industry Programme - EDIP, Act in Support of Ammunition Production - ASAP, Security Action for Europe - SAFE ). Это привело к увеличению мощностей по производству артиллерийских снарядов, бронетехники, систем ПВО, артиллерии, БПЛА, однако темпы роста ВПК европейских стран остаются невысокими. Причинами сдержанности может быть относительно умеренный спрос, а также структурные сложности: высокая цена производства, узкие места в цепочках поставок, недостаточная экономическая выгода от развития ВПК и дефицит собственных образцов современного вооружения, готовых к массовому производству и доступных по цене при приемлемом качестве. Под ограниченностью экономических ресурсов понимается множественность вызовов, с которыми в настоящее время сталкиваются экономики государств - членов ЕС, что, в свою очередь, проявляется и в снижении темпов роста ВВП (1,5 процента в 2025 г., 1,1 процента в 2024 г., 0,4 процента в 2023 г.) [9] . Ограниченность демографических ресурсов в широком смысле связана со снижением рождаемости и старением населения. Доля молодёжи в возрасте от 20 до 39 лет в странах Евросоюза сократилась с 28,7 процента в 2004 г. до 23,7 процента в 2024 г., а в возрасте от 15 до 19 лет - с 6,2 до 5,3 процента [10] . Сравнение с периодом холодной войны показывает ещё большие изменения. Так, в ФРГ с 1950 до 1956 г. и с 1966 по 1972 г. доля детей и молодёжи до 20 лет составляла 30 процентов, в 2026 г. - 18 процентов и, по прогнозам, будет снижаться [11] . В узком смысле большинство государств - членов ЕС после окончания холодной войны планомерно сокращали личный состав вооружённых сил (в -ападной Германии/ФРГ - с 494,3 тыс. в действующем составе и 852 тыс. резерва в 1989-1990 гг. [12] до 185,4 тыс. действующего состава и 34,1 тыс. в резерве в 2025 г. [13] ), а также перешли на контрактную систему призыва. Соответственно, в настоящий момент ведущие страны (Германия и Франция) сталкиваются со сложностями в комплектовании вооружённых сил и вынуждены искать новые модели привлечения на военную службу. Под идеологическими ресурсами мы понимаем способность мобилизовать население и объяснить ему возможные серьёзные издержки. У ЕС есть значительный мобилизационный потенциал - развитая экономика, которая, несмотря на ряд заявлений, не перестроена на военный лад, промышленность, человеческий ресурс. Однако переход на военные рельсы, включая мобилизацию гражданского населения, станет ударом по экономике, повлечёт за собой ухудшение уровня жизни и падение рейтингов правящих партий.
В отличие от Украины, которая может апеллировать к экзистенциальным рискам, у европейских элит нет достаточных идеологических оснований, чтобы объяснить населению подобные издержки.
 Уже сейчас в контексте замедления экономического роста и внешнеполитической нестабильности рейтинг лидеров наиболее развитых европейских стран опустился до самой низкой отметки. В июне 2026 г. уровень одобрения работы немецкого правительства упал до 12 процентов [14] , а доверие к президенту Франции Эмманюэлю Макрону колеблется в 2026 г. в районе 16-26 процентов [15] . Ограниченность ресурсов не означает, что в ЕС нет экономического или оборонного потенциала. Это подразумевает отсутствие «лишних» резервов, позволяющих нарастить оборонную сферу без больших издержек для текущей социально-экономической модели. Кроме того, качественное наращивание военных возможностей даже в случае приложения политического усилия потребует времени. Европейские элиты принимают во внимание данный сдерживающий фактор. Так, в вышедшей в 2026 г. первой в истории ФРГ военной стратегии отмечается, что Германии «необходимо добиться сбалансированного сочетания адаптированных к вызовам высоких технологий, существующих систем и доступных серийно выпускаемых технологий. Таким образом, бундесвер должен повысить эффективность в условиях ограниченных ресурсов » [16] . Поэтому нам представляется, что важнейшими переменными в анализе сценариев сдерживания России будут расходы и учёт рисков. Расходы подразумевают уровень мобилизации ресурсов на сдерживание РФ, а риски - вероятность эскалации и исход противостояния с Россией. Мы не утверждаем, что именно эти переменные определят выбор Европой одного из сценариев - конфликты имеют обыкновение развиваться по собственной логике. Однако они могут существенно повлиять на характер проводимой политики. При подготовке сценариев большое внимание уделялось украинскому конфликту. Во-первых , это соответствует европейскому представлению об угрозах, выражением чего служат заявления, что безопасность Украины - это безопасность Европы [17] . Во-вторых , с нашей точки зрения, сейчас именно украинский конфликт может стать источником эскалационных инцидентов. В-третьих , именно он послужил катализатором повышения военных расходов.  В настоящем анализе конфликт на Украине является лишь важной частью сценария, но не его стержнем. Европейская безопасность - более широкая тема, чем идущие боевые действия. Украинский конфликт становится стержнем противостояния Европы и России, и его ход способен определить предпочтительность и вероятность того или иного варианта развития событий в конкретный момент. Но движущей силой в любом из вариантов будет складывавшийся десятилетия комплекс взаимных интересов Москвы и европейских игроков. Война - значимая, но всё же переменная величина, а не постоянно действующий фактор. В нашей матрице на горизонтальной оси находятся расходы на сдерживание России, а на вертикальной - риски для Европейского союза. Таким образом, мы выделили четыре сценария: «пролонгация» (низкие расходы и высокие риски), «гибернация» (высокие расходы и низкие риски), «эскалация» (высокие расходы и высокие риски) и «урегулирование» (низкие расходы и низкие риски). Сценарии описывают ситуацию, которая может сложиться к 2030 году. Во-первых , как упоминалось выше, именно этот рубеж обозначен западными политиками и экспертами как время потенциального нападения России на европейскую страну НАТО. Несмотря на спекулятивный характер высказываний, можем предположить, что этот факт уже учитывается в планировании. Во-вторых , период в 4-5 лет, с одной стороны, позволяет экстраполировать нынешние тренды, с другой - оставляет пространство для вариативности.  

«Пролонгация»

Движение к сценарию. Сценарий представляет собой экстраполяцию существующих процессов. Европейские страны продолжают оказывать денежную, военную и политическую помощь Украине. Резкого и качественного роста поддержки не происходит. Диалог участников «коалиции желающих» с Россией ограничивается трансляцией украинской позиции, вопросы общеевропейской безопасности не обсуждаются. Одновременно в ЕС продолжаются программы перевооружения для сдерживания РФ. Сценарий. Финансовая и военная поддержка Киева сохраняется на прежнем уровне или незначительно увеличится, однако не превышает 0,5-0,6 процента общего ВВП Европейского союза. Украине выделяются новые кредиты на закупку вооружения. В военной помощи Киеву возрастает доля вооружений европейских производителей или изделий, произведённых на территории Евросоюза. Украине передаются дополнительные пусковые установки -РК Patriot , а также произведённые на территории ЕС ракеты PAC-2 для них. В связи с введением в эксплуатацию заводов и частичным заполнением европейских складов увеличиваются объёмы переданных артиллерийских снарядов. В обоих случаях из-за сохранения узких мест в производстве поставки возрастают заметно, но не кратно. Сохраняется и усиливается военно-техническое сотрудничество Киева и европейских стран. Переноса европейского производства ВиВТ на территорию Украины не происходит, но компании из государств ЕС используют военные действия для апробации новейших вооружений. Одновременно часть украинского оружейного производства переносится в европейские страны, а также на их территории производится вооружение для Киева в рамках совместных предприятий. Это позволяет увеличить объёмы переданных Украине БПЛА и крылатых ракет большой дальности. Брюссель продолжает оказывать Украине помощь в объёме, достаточном для функционирования её социально-экономической системы, и помогает в случае нехватки энергоресурсов.
В политическом плане европейские страны поддерживают украинскую риторику, не выдвигая собственных инициатив.
 Сохраняется санкционное давление. Проценты с замороженных российских активов передаются Украине. ЕС ежегодно продлевает санкционный режим и принимает новые пакеты - расширяется список физических и юридических лиц, подпавших под ограничения, вводятся секторальные санкции на перевозку российского СПГ, повышаются пошлины на азотные удобрения, снимаются исключения на закупку российской нефти, но сохраняется сотрудничество в атомной сфере. Акцент делается не на расширении подсанкционных отраслей, а на контроле над выполнением санкций, в том числе на борьбе с обходом через третьи страны. Оказывается политическое давление на зарубежные государства с требованиями прекратить или ограничить торговые отношения с Россией. Сочетание санкций и продолжения торговых отношений в сферах, где отказ от российских поставок нанесёт наибольший ущерб Евросоюзу, позволяет европейцам «контролировать» ущерб для своей экономики. Несмотря на сохраняющиеся издержки в том числе для экономического роста, этот ущерб не приводит к резкому ухудшению экономического положения и снижению уровня жизни. Поддержка Киева на уровне, позволяющем продолжать боевые действия, приводит к тому, что Россия фокусирует все ресурсы на украинском направлении. Это позволяет ЕС выиграть время для перевооружения до уровня, способного обеспечить сдерживание РФ (в сложившемся понимании России как угрозы). Европейские страны наращивают численность личного состава вооружённых сил, в первую очередь за счёт подготовки резерва. Умеренно растут производственные мощности, модернизируется логистическая инфраструктура, продолжается работа над европейской спутниковой группировкой и системой ПВО/ПРО. Проводится замена части устаревшего вооружения, заполняются оружейные склады, в первую очередь обеспечивается запас артиллерийских снарядов. Ведётся работа над получением неядерного высокоточного оружия большой дальности. Влияние на сферу безопасности. Активные боевые действия на Украине создают для европейских стран высокие риски эскалации и втягивания в конфликт. В первом случае источником риска становится инцидент на границе, случайно залетевший на территорию европейских стран дрон или ракета. Во втором - провокация в «серой зоне»: анонимная атака на объект критической инфраструктуры в государствах ЕС. Подобная провокация может представлять собой как украинскую попытку втянуть европейские государства в конфликт, так и уничтожение инфраструктуры, которая воспринимается как потенциально значимая для одного из противников (опыт «Северных потоков»). В третьем - российская реакция на постепенное нарушение «красных линий». Россия может применить силу в результате задержания танкера, везущего российскую нефть, в ответ на действия в Балтийском регионе, которые интерпретированы как попытка блокады Калининградской области, или на массовый пропуск украинских БПЛА через территорию европейской страны.
Другим риском остаются российские удары по украинскому производству вооружения и военной техники на европейской территории в случае повышения уровня эскалации со стороны Киева.
 Дополнительной эскалационной угрозой выступает «истощение сценария»: непредсказуемый по времени кризис украинской власти под грузом военной усталости и разрушения социально-хозяйственной ткани, сопровождающийся рефлекторным решением европейских стран срочно вмешаться и развернуть воинский контингент на Украине для стабилизации ситуации. Этот сюжет создаёт существенные риски прямого столкновения российских и европейских войск с потенциалом эскалации вплоть до большой войны в Европе.  

«Гибернация»

Движение к сценарию. Активные боевые действия прекращаются, однако урегулирование ограничивается украинским конфликтом, не затрагивая европейскую безопасность. Ни одна из первопричин конфликта, связанных с противоречиями между Россией и -ападом, не устраняется, а новых региональных режимов безопасности не создаётся. Отсутствуют кардинальные ограничения на военную активность, состав и численность вооружённых сил Украины. Европейские страны воздерживаются от наиболее чувствительных форм военной помощи Киеву, а также размещения иностранных войск на Украине. Сценарий. Риски эскалации значительно снижаются. В европейских странах существенно возрастает бюджетная нагрузка . Высокие затраты подобного сценария определяются экономической и военной помощью Киеву. Стратегия «стального дикобраза» [18] , предполагающая превращение Украины в государство высокой обороноспособности, способное сдерживать Россию, требует передачи заметных средств на перестройку и укрепление украинских вооружённых сил. Необходимость набора, расквартирования, подготовки, переоснащения и снабжения войск по нормам относительно мирного времени оказывается дороже помощи во время боевых действий. Кроме того, после прекращения активной фазы войны государства - члены ЕС выделяют значительные средства не только на поддержание жизнеспособности социально-экономической системы Украины, но и на её восстановление [19] . Политическими издержками становятся обострившиеся дискуссии о европейском векторе Киева, что окажется на повестке дня с прекращением конфликта. Высказываются идеи, что вступление Украины в ЕС должно способствовать её «нормализации» и «европеизации», однако побочным эффектом может стать рост расходов на восстановление, перераспределение средств в рамках региональной политики выравнивания, вызовы для сельского хозяйства стран Центральной и Восточной Европы, кризис принципа единогласия по вопросам внешней политики и политики безопасности. Второй источник затрат - инвестиции в европейский военный потенциал в рамках исполнения директив Гаагского саммита НАТО о повышении военных расходов до 3,5 процента ВВП к 2035 году. В связи с тем что программы перевооружения, а также оборонные инициативы, как, например, система ПВО/ПРО «Европейский небесный щит», не завершены, в европейских странах увеличиваются мощности по производству вооружений и военной техники. Развивается беспилотная техника с бортовым искусственным интеллектом, а также разработка относительно дешёвых «эффекторов» (дальнобойных высокоточных средств). Хотя без активного участия оборонных компаний США и подключения американских систем разведки, связи и боевого управления возможности чисто европейского высокоточного ударного контура остаются менее высокими. Обсуждается развитие региональной компоненты ядерного сдерживания, на данном этапе - в формате соглашений о расширенном сдерживании. Существующие системы комплектования армии в крупных странах ЕС, а также новая призывная модель в ФРГ не обеспечили к 2030 г. должного числа резервистов, поэтому в ряде стран вводится всеобщая воинская повинность. Это частично компенсирует проблему комплектования, однако демографическая ситуация не благоприятствует подобным решениям. Обсуждаются изменения в иммиграционной политике - предоставление гражданства в обмен на установленный срок воинской службы. Последнее может привести к оттоку боеспособного контингента украинского населения для службы в армиях -ападной Европы (вместе с семьями).
Действия Евросоюза вызывают ответную реакцию России. РФ не сокращает высоких темпов военного производства, чтобы сдерживать Европу, увлечённую военными приготовлениями.
 Третьим источником затрат остаётся сохраняющийся санкционный режим. Евросоюз не принимает новые ограничительные пакеты, но не отказывается от старых, объясняя это отсутствием механизма поэтапной отмены в рамках решения Совета ЕС № 2014/145 CFSP и регламента Совета ЕС 833/2014, а также неурегулированностью вопросов европейской безопасности. Отменяются менее значимые санкции, в первую очередь против физических лиц и научных институтов, сокращаются визовые ограничения. Ведётся диалог о возвращении России замороженных средств в обмен на зеркальные меры в отношении находящихся под временным управлением РФ европейских активов и помощь в восстановлении Украины. В некоторых государствах обостряется дискуссия о снятии отдельных секторальных ограничений, но пока это предложение встречает сопротивление стран Центральной и Восточной Европы и Балтии. Одновременно контроль за соблюдением санкций снижается. Влияние на сферу безопасности. Риски эскалации невелики, но одним из следствий данного сценария становится обоюдная гонка вооружений, снижающая инвестиции в гражданские отрасли. Отсутствие урегулирования и наращивание вооружений в отдалённой перспективе могут привести к ещё большей эскалации.  

«Эскалация»

Движение к сценарию. Боевые действия на Украине стали восприниматься Европейским союзом как эпизод большой «гибридной» войны против России. -она риска охватила Арктику, Балтийское море и пространства Чёрного моря за пределами украинского конфликта. Украинские БПЛА периодически используют воздушное пространство стран Балтии, нанося удары по Ленинградской области. Продолжается предоставление военной помощи Киеву, форсируется перевооружение Европы. Контакт начинается с подпороговых действий и действий в «серой зоне», а также принимает форму раскрутки эскалации инцидентов. Сценарий. Отношения ЕС и России балансируют на грани вооружённого конфликта с соответствующей плотностью провоцирующего поведения и прощупывания слабостей - в стиле американо-советских отношений 1950-х годов. Характерными элементами такой реальности периодически становятся инциденты: действия против судов, перевозящих российские товары в международных водах, обстрелы, опасное маневрирование кораблей и самолётов (в том числе со столкновениями вплоть до человеческих жертв и разрушений). Сохраняются риски применения оружия против самолётов и кораблей оппонента на основании «вопиющего нарушения» какого-либо района плавания или полётов, против украинских предприятий по производству вооружения и военной техники на территории ЕС, а также угрозы диверсий на объектах критической инфраструктуры обеих сторон. Ужесточается санкционная политика. Вводится запрет на любые операции в сфере энергетики, в том числе атомной, на закупку азотных удобрений, ограничивается широкий спектр финансовых услуг, выдача туристических виз - всё это приводит к полному разрыву экономических связей между РФ и ЕС. -амороженные российские средства передаются Украине, что наносит ущерб финансовой системе Европейского союза. Вводятся вторичные санкции на торговлю энергоносителями, товарами двойного назначения, к которым относится всё более широкий спектр наименований. Ужесточается контроль над соблюдением принятых санкционных пакетов, усиливается давление на третьи страны, которые, по мнению ЕС, используются Москвой для обхода ограничений. Представителей компаний третьих стран, суда «теневого флота» арестовывают, российские торговые суда и танкеры задерживают с применением силы. Стороны всё чаще прибегают к заметной военной активности, например проводят масштабные военные учения и стрельбы в непосредственной зоне соприкосновения. В России и ЕС растут военные расходы, запускаются новые военные мощности. По ряду направлений европейские страны отказываются от совместных разработок в пользу закупок в США. В связи с ускорением производства БПЛА зависимость от китайских комплектующих растёт не только в украинских, но и в европейских образцах. Страны Евросоюза переходят к всеобщей воинской обязанности.
Идёт системная перестройка европейской экономики вокруг задачи военного противостояния РФ.
 Высокий уровень военных расходов приводит к снижению качества жизни населения ниже стандартов, ставших привычными за тридцать лет. Для компенсации внутриполитического напряжения активизируется пропаганда, происходит дальнейший разрыв связей с Россией, включая научные и гуманитарные контакты. Влияние на сферу безопасности. В условиях роста оборонных бюджетов, обострения идеологического противостояния, напряжённости на границах будут регулярно появляться «зачатки» эскалации, таким образом, вопрос столкновения начнёт носить стохастический характер, приняв форму «эвентуальной неизбежности». Обеим сторонам станет гораздо проще обмануться в оценке намерений оппонента, что резко повышает шансы на непреднамеренную или случайную эскалацию какого-либо инцидента.  

«Урегулирование»

Движение к сценарию. Предварительный этап - стабилизация и урегулирование украинского конфликта. Выстраивается система контактов на втором и полуторном, а затем и первом треке между всеми заинтересованными сторонами, чтобы к моменту создания подходящих для урегулирования условий не только иметь выработанную дипломатическую позицию, но и понимать, кто может быть её сторонником, а кто - оппонентом. Диалог ведётся как по линии России и ЕС и/или НАТО, так и между Россией и отдельными странами - членами названных блоков. Основной спектр вопросов, посвящённых безопасности на европейском континенте, обсуждается между Россией/Белоруссией и европейскими странами - членами НАТО. Соединённые Штаты занимают позицию «благожелательного нейтралитета». Вашингтон поддерживал рост оборонных закупок европейских стран, однако не препятствует и мирному процессу, сочтя, что урегулирование в Европе снизит риск вовлечения США в потенциальный конфликт и даст возможность вкладывать меньше ресурсов в гарантии безопасности для континента. Это отвечает базовым стратегическим установкам Вашингтона, подразумевающим переориентацию усилий на сдерживание Китая в Индо-Тихоокеанском регионе. Сценарий. К 2030 г. полное урегулирование по вопросам европейской безопасности не достигнуто, однако ведётся работа над новым соглашением о безопасности и сотрудничестве в Европе. Оно должно предусматривать утверждение предсказуемых принципов взаимоотношений и обязательств сторон, согласование и гарантию практик экономического взаимодействия и позиций по вопросу прав граждан, наконец, меры доверия в военной области. Одновременное достижение договорённостей по названным вопросам невозможно, поэтому стороны работают над отдельными направлениями. Первым становится обсуждение новой диалоговой платформы по европейской безопасности на базе обновлённого ОБСЕ и программного документа, который станет в ряд с Хельсинкским заключительным актом, Парижской хартией новой Европы и Хартией европейской безопасности. В рамках обсуждения урегулирования политических противоречий и укрепления мер доверия в военной сфере обсуждается вопрос снятия санкций. В качестве жеста доброй воли обе стороны отказываются от ряда ограничений (сокращён список подсанкционных/недружественных физических и юридических лиц).
Ведётся политический торг, в ответ на какую уступку будут сняты соответствующие ограничения.
 ЕС работает над трансформацией практики продления санкций в рамках решения Совета ЕС № 2014/145 CFSP и вырабатывает механизм поэтапной отмены. Стороны прописывают дорожную карту снятия ограничений по мере достижения очередного этапа урегулирования. Вторым «верстовым столбом» на этом пути становится последовательный отказ от наращивания сил на предполагаемом театре военных действий (ТВД) с фиксацией status quo и обсуждение нового договора об обычных вооружённых силах в Европе. В связи с низким уровнем доверия и разрушением договорной базы задача заключения нового ДОВСЕ потребует предварительного обсуждения, где собственно «военный» договор, устанавливающий те или иные ограничения на развёртывание сил и средств на территории стран-участниц, должен стать последним по очереди принятия документом и требует самого долгого предварительного согласования. Влияние на сферу безопасности. Риски эскалации при запущенном процессе урегулирования снижаются. Процесс позволит стабилизировать военные расходы и сократить траты на пополнение мобилизационных запасов. Надлежащее развитие политического процесса урегулирования отношений в Европе даёт возможность компенсировать эскалационные риски и ограничить гонку вооружений на континенте.  

Приложение к сценарию «Урегулирование».

Предложение о возможном обсуждении будущего контроля над вооружениями С нашей точки зрения, ни одно устойчивое пакетное соглашение по урегулированию конфликта не может обойти стороной вопрос о контроле над вооружениями [20] в Европе как ключевой инструмент снижения военных рисков. Мы далеки от мысли предлагать конкретные шаги: для этого не созрели условия, а конечное решение, когда (и если) оно будет принято всеми сторонами, всё равно будет отмечено собственной «переговорной наследственностью». Тем не менее уже сейчас стоит обсуждать возможные направления взаимодействия в интересах укрепления потенциального урегулирования стратегических отношений России и -апада, которое неизбежно потребует закрепления через контроль над вооружениями. Во-первых , со всей очевидностью вызревают условия для отдельного - европейского - трека по проблеме снижения ядерных рисков в Европе. Ситуация будет тем более актуальной, чем больше европейские страны возьмутся развивать оборонную стратегическую автономию, неотъемлемой частью которой является собственный компонент ядерного сдерживания, отличный от американских гарантий. Эта часть переговоров о контроле над вооружениями, скорее всего, не сразу получит договорно-правовую форму (если вообще получит), но её следует признать перспективным направлением для исключения неверных трактовок мотиваций и действий сторон, для снижения вероятности просчётов в политике управления конфликтом в благоприятствующей эскалации среде. Во-вторых , сторонам придётся задействовать всю совокупность мер и методов снижения рисков, что подразумевает интенсивный диалог по взаимным раздражителям в области военной и «гибридной» активности и оборонного строительства, комплекс мер доверия и транспарентности, каналы связи для исключения случайной эскалации и т.п. В-третьих , стремительно развивающиеся обычные вооружения по-новому ставят вопрос о контроле над силами общего назначения. Разработка и активное развёртывание «эффекторов» (высокоточного оружия большой дальности) в сочетании с совершенствованием интегрированных систем сбора информации, целеуказания и боевого управления, а также военным применением искусственного интеллекта (в том числе в автономных бортовых системах) полностью меняет стратегический ландшафт обычных вооружений, характерный для соображений 30-40-летней давности. На этом вопросе придётся остановиться чуть подробнее. Договор об обычных вооружённых силах в Европе (ДОВСЕ) предусматривал сочетание количественных (ограничение численности пяти категорий основных видов обычных ВиВТ) и географических (выделение фланговых зон с дополнительными ограничениями) мер [21] . -ная о неудачном опыте адаптации ДОВСЕ, этот подход можно считать неоправданным. Он не учитывает ни политических изменений (например, создания Организации Договора о коллективной безопасности), ни появления новых видов вооружений (в частности, дронов), ни общего изменения баланса сил и удельного веса в условиях резкого сокращения военных потенциалов в целом. Отдельно следует отметить, что сокращение обычных вооружений в Европе к концу 2010-х гг. до уровня, когда суммарный потенциал всех участников ДОВСЕ не дотягивал до квот любой из сторон, подписавших его в 1990 г., само по себе не позволило предотвратить крупнейший конфликт в Европе с момента окончания Второй мировой войны. Соглашение нуждается в пересмотре. Возможным вариантом может стать переход от количественных ограничений к инфраструктурным, предполагающим ограничение способности содержания войск на ТВД. Историческим примером подобных соглашений в прошлом веке может служить Вашингтонский договор 1922 г., статья XIX которого обязала Японию, США и Великобританию соблюдать status quo относительно укреплений и баз на территориях в Тихом океане [22] . Начать войну он в итоге не помешал, но подготовку к ней существенно осложнил. Ближе к нашим дням можно вспомнить египетско-израильский мирный договор 1979 г., ограничивающий именно размещение частей и соединений в трёх оговорённых зонах Синайского полуострова, а не конкретные виды ВиВТ, упоминаемые как характеризующие элементы учётных единиц, а не как сами учётные единицы [23] . Если выйти за рамки количественных параметров, для оценки военного потенциала решающее значение имеют следующие показатели [24] .
  1. Способность развернуть необходимое количество тяжёлых частей и соединений на потенциальном ТВД. Это определяется наличием и техническим состоянием инфраструктуры развёртывания: военных городков, казарм, парков боевой техники, полигонов, складов боеприпасов и топлива и т.д., а также путей доступа. В этих условиях единицами измерения становятся пункты развёртывания, где можно разместить бронетанковые, механизированные, мотопехотные батальоны и артиллерийские дивизионы как основные элементы боевого порядка сухопутных войск обеих сторон.
  2. Способность развернуть необходимое количество авиации на ТВД и обеспечить её боевую устойчивость. Это определяется наличием аэродромов с укреплёнными укрытиями, инфраструктурой технического обслуживания и защищёнными складами горючего и боеприпасов. Данный параметр применим и для беспилотных летательных аппаратов среднего и тяжёлого классов. То же касается и вертолётной авиации. Единицей учёта является аэродром, способный разместить не менее одной эскадрильи тактической авиации, выступающей в качестве базового компонента боевого состава ВВС.
  3. Способность обеспечивать воздушную наступательную операцию. Это определяется помимо прочего наличием специализированных разведывательных самолётов и стратегических БПЛА, самолётов управления и связи, самолётов ДРЛО, а также самолётов-заправщиков. В данном контексте единицами учёта являются сами самолёты соответствующих классов - преимущественно крупные, дорогостоящие и хорошо заметные платформы, которые легко распознаются большинством средств наблюдения и крайне трудно маскируются.
  4. Способность создать зоны A2/AD (воспрещения манёвра и доступа) на ТВД. Это определяется наличием систем противовоздушной обороны большой дальности, средств противоракетной обороны ТВД и ракет «поверхность - поверхность». В данном случае в качестве единицы учёта выступают развёрнутые дивизионы противовоздушной и противоракетной обороны, способные обеспечить покрытие определённого района, а также ракетные комплексы «поверхность - поверхность».
  Договор такого рода может казаться неполным в условиях происходящей роботизации поля боя, включая активное развитие БПЛА и наземных робототехнических комплексов. Однако следует учитывать, что роботы и беспилотники сами по себе не образуют боевой потенциал, а их оформление в рамках организационно-штатных структур автоматически делает их элементом этих структур, которые могут быть идентифицированы, учтены и ограничены в развёртывании. Основная цель такого механизма - максимально затруднить быстрое и внезапное нападение. Нехватка жизненно важной инфраструктуры в сочетании с передовыми средствами разведки и режимами инспекций сделает любые подготовительные действия затратными, затяжными и хорошо заметными. Данная конструкция также не учитывает вопросы регулирования ракетного потенциала на ТВД в условиях прекращения действия РСМД. Представляется, что этот вопрос и его влияние на безопасность в Европе должны рассматриваться отдельно от проблем регулирования обычных вооружённых сил, с тем чтобы избежать формирования слишком большого и оттого трудно решаемого перечня вопросов в сфере охвата. Параллельно должны решаться и другие вопросы, связанные с космосом, кибербезопасностью, открытым небом и прочими проблемами, прямо влияющими на военные потенциалы сторон и/или на возможность контроля за ними.  

-аключение

Вероятность реализации сценариев различается. Наибольшую в краткосрочной перспективе имеет инерционное сохранение Европой сценария «пролонгации», а в среднесрочной - попытка перевода конфликта в «гибернацию» с развитием оборонного комплекса ЕС. «Урегулирование» и «эскалация» выступают крайними сценариями, и если первый представляет собой «желаемое будущее», то второй - ситуацию, которой необходимо избежать. Вероятности их претворения в жизнь ниже, чем у первых двух, но существенно отличаются от нуля. В некотором смысле реализацию «урегулирования» и «эскалации» на практике следует рассматривать как признаки успешности или провала попыток управления траекторией конфликта. «Пролонгация» - инерционный сценарий. Он подразумевает, что события идут по устоявшейся колее - иными словами, европейские страны считают, что попытки изменить существующую политику чреваты большими внутри- и внешнеполитические издержками и рисками, чем сохранение существующих практик. В отдалённой перспективе сценарий «пролонгации» является неустойчивым решением. Во-первых , «пролонгация» не означает сохранения конфликта на одном уровне, напротив, происходит его планомерное обострение. Соответственно, он всегда может перейти в сценарий «эскалации» в максимально неблагоприятной форме - на грани или даже за гранью масштабной войны с Россией. Во-вторых , в восприятии европейских стран отработанный до конца сценарий «пролонгации» подразумевает выход России из конфликта в связи с накоплением военной усталости. Однако усталость накапливается и на противоположной стороне. Военно-политический кризис в Киеве также может привести к эскалации, если он будет сопровождаться «аварийным» развёртыванием на Украине стабилизирующих европейских сил. Хотя все предложенные сценарии представляют собой гипотетическое развитие событий в 2030 г., они не исключают друг друга и могут друг в друга переходить. Переход от «пролонгации» к «гибернации» теоретически возможен. Однако на практике его не поддерживает Россия. Для Европы привлекательность такого сценария начнёт существенно возрастать в случае исчерпания пределов прочности Киева, что усилит стремление зафиксировать достигнутое соотношение сил. Подобная фиксация потребует либо «урегулирования» со снижением военно-политической напряжённости и рисков вооружённого столкновения и определёнными перспективами разрядки, либо перехода к долгосрочной, опасной и затратной (в силу инерционности перестройки оборонного сектора) политике силового сдерживания России. В сочетании с активной политикой балансирования на грани войны это грозит перевести сценарий «пролонгации» не в «гибернацию», а в малопривлекательную для всех сторон «эскалацию». Сама «гибернация» тоже не лишена эскалационных рисков, потому что оставляет неурегулированными базовые противоречия безопасности в Европе. -авершение «эскалации» «урегулированием» теоретически возможно. Однако, с точки зрения авторов, это выглядит очередной попыткой переиграть Карибский кризис в новых декорациях.
Готовы ли стороны проверить на прочность решение 1960-х гг., которое могло оказаться «ошибкой выжившего», - вопрос, на который сейчас не ответит никто.
 Если конфликт не даст решающего результата ни для одной из сторон, институциональная и бюрократическая инерция станет подталкивать к заморозке по «гибернации». Это соответствует и накопленной практике решения вооружённых конфликтов после Второй мировой, и рефлекторному желанию лиц, принимающих решения, переложить задачу на плечи преемников. Разумным проактивным сценарием выглядит выход из «гибернации» в «урегулирование». На такой исход, как правило, и направлены обычные призывы к прекращению огня и заморозке конфликтов. Однако масштаб противостояния и острота противоречий между Россией и -ападом оставляют мало шансов на комплексное разрешение всех вопросов, особенно при сохранении рисков срыва в эскалацию. Предпочтительный вариант подразумевает перевод «пролонгации» сразу в «урегулирование», но он значительно сложнее в управлении и требует тщательной подготовки пакетного предложения, удовлетворяющего всех интересантов. Путь подобных договорённостей не будет ни простым, ни быстрым, как показывает опыт переговоров 1980-х гг., итогом которых стало заключение ДОВСЕ в 1990 году. Важнейшими рубежами было принятие Хельсинкского заключительного акта 1975 г., а затем Стокгольмского документа 1986 г., установившего меры укрепления доверия и безопасности. Об этом свидетельствует и непростая судьба российско-американских консультаций в 2025 г. (встреча в Анкоридже и череда челночных визитов представителей президентов). Однако предложенный в статье вариант обсуждений новой европейской архитектуры безопасности предлагает подумать в этом направлении на академическом уровне. В краткосрочной же перспективе сочетание сложностей раннего «урегулирования» с хорошо известными соображениями стратегии «двойного решения» [25] будут подталкивать Европу к «пролонгации».
Статья подготовлена при поддержке гранта Министерства науки и высшего образования РФ на проведение крупных научных проектов по приоритетным направлениям научно-технологического развития № 075-15-2024-551 «Глобальные и региональные центры силы в формирующемся мироустройстве».
Авторы: Константин Богданов, кандидат технических наук, завсектором стратегического анализа и прогноза Центра международной безопасности ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН Илья Крамник, научный сотрудник Центра изучения стратегического планирования ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН Мария Хорольская, кандидат политических наук, научный сотрудник отдела европейских политических исследований ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН
Кризис в Персидском заливе и стратегические внешние издержки
Ту Ань Туан
Механизм одинаков везде: открытая экономика, импортирующая энергоносители, не создаёт жёсткой границы между чужой войной и собственной внутренней стабильностью.
Подробнее

Холодная война как принцип: неожиданное завершение?

События и процессы последнего времени подталкивают к тому, чтобы всерьёз задаться вопросом, насколько ядерное сдерживание и ядерное оружие (ЯО) как таковое продолжают играть стабилизирующую роль в системе международных отношений. Атомный «мир, который не является миром» (формула Джорджа Оруэлла из его эссе 1945 г. «Ты и атомная бомба») между ведущими державами пока продолжает служить стержнем глобальной политики, как это установилось во второй половине XX века [1] . Однако признаки эрозии если не всей основанной на этом схемы, то многих её элементов налицо. Центральным из них является добровольно-принудительное самоограничение в отношении взаимных действий, способных нанести ущерб, угрожающий существованию государства. Дискуссия о том, что может служить «сдержками и противовесами» агрессивного поведения государств, имеет шанс стать основным содержанием науки о международных отношениях в ближайшие годы. Противостояние великих держав принимает новые формы. И дело тут не только в том, что тотальное противоборство сочетается с определёнными формами сотрудничества. Качественно расширяются возможности вредить друг другу за пределами ядерной сферы (раньше этого не происходило не потому, что боялись ядерного устрашения, а потому, что не имели такой технической возможности, да и сфер было меньше). Наконец, нарастают проблемы, которые ядерные государства испытывают в отношениях с неядерными соперниками (неспособность выиграть противоборство, имея, казалось бы, несопоставимое материально-техническое преимущество). Всё это заставляет задуматься: насколько вообще можно рассчитывать, что ЯО останется средством сдерживания, абсолютным гарантом суверенитета и ключевым фактором поддержания мира. Мира, основанного на неизменной «холодной войне» между великими ядерными державами - в их отношениях как между собой, так и с остальными участниками международного сообщества [2] . Ядерное оружие остаётся страшным по своей потенциальной разрушительной мощи, а его массовое применение может привести если не к прекращению социальной жизни на -емле, то к её фундаментальной трансформации. Однако оно, во-первых , перестаёт быть единственным в таком роде, а во-вторых , рискует утратить значение как абсолютный показатель положения государства в иерархии политических возможностей.

В результате уже скоро может создаться положение, когда убойная сила ЯО останется прежней, а его политический вес девальвируется.
В сочетании с разработками в сфере противоракетной обороны (ПРО) это делает более вероятным применение в обозримом будущем ядерного оружия с неопределёнными возможностями эскалации. Не только из-за осознания обладателями арсеналов перспективы того, что его наличие перестаёт быть определяющим фактором. Ситуация ещё более поворотная. Нет уверенности, что вообще возможна какая-то иная концептуальная рамка для поддержания мировой иерархии, кроме взаимного сдерживания. Вторая половина XX века оставила нам в наследство несколько ярких концепций и определений, которые, даже утеряв первоначальный смысл, ещё долго останутся в употреблении. Так, концепция сдерживания - продукт уникальных международных обстоятельств холодной войны 1946-1991 гг. - постепенно превратилась в основную теорию о том, как ведущие державы могут избежать взаимного истребления в мировой войне [3] . Её дополнили такие концепты, как «взаимное устрашение» и «стратегическая стабильность» - то есть чисто механическое соотношение сил, при котором ни одна из сторон не может рассчитывать на победу [4] . Всё это важнейшие теоретические конструкции, позволившие на концептуальном и прикладном уровнях структурировать отношения великих ядерных держав в сфере, наиболее важной с точки зрения избежания всеобщей войны. Но любая теория - попытка аналитически оформить баланс между желаниями государств и имеющимися у них силовыми ресурсами. Она не может восприниматься в качестве самоценного явления международной жизни, оторванного от контекста и целей сторон в отношении друг друга. Цели же (постоянное соперничество для упрочения собственных позиций в ситуации борьбы за выживание) неизменны и определяются конфликтной природой отношений между государствами. Отсутствие сейчас у большинства великих держав враждебных и даже остро конкурентных намерений по отношению к другим ничего не меняет - достаточно, что такого поведения придерживаются один или два крупных игрока.

Нравится нам или нет, но рост могущества Афин вне зависимости от их намерений усиливает страх Спарты.
Поведение государств традиционно двойственно. С одной стороны, они рассчитывают добиться победы разными средствами, включая гонку вооружений и экономическое давление, создание союзов и коалиций, широких условий, при которых противник сохраняет способность обеспечить себе выживание, и многое другое. С другой - эти действия могут вести к продлению «кратких перемирий, называемых миром» и способности разрешать ситуации, способные теоретически вести к большой войне. Такая двойственность особенно развилась со второй половины XX века, когда убийственность атомного оружия действительно сделала его обладателей более осмотрительными в отношениях с себе подобными. Именно последнее обстоятельство создало благодатную почву для придания международной политике глубокой идейно-теоретической составляющей [5] . В центре её оказалась категория стабильности, понимаемая, как (впервые в истории) достижимая предсказуемость отношений между великими державами, их свобода от имманентной хаотичности мировой политики. Отправной точкой для крайне насыщенной теоретической дискуссии стали соображения, далёкие от намерений обеспечить «мир во всём мире». Американский дипломат и теоретик Джордж Кеннан в «Длинной телеграмме» февраля 1946 г. писал: «Советская власть в отличие от власти гитлеровской Герма­нии не является ни схематичной, ни авантюристической. Она не следует жёстко установленным планам. Она не рискует без необ­ходимости. Невосприимчивая к логике рассуждений, она весьма восприимчива к логике силы. По этой причине она может легко ретироваться - что она обычно и делает - в любой момент, ког­да встречает сильное сопротивление» [6] . Таким образом, в основе американской концепции сдерживания СССР/России лежит здравая оценка природы русской внешнеполитической культуры, имеющая историософский характер [7] . Эту оценку автор давал в условиях, когда вероятность военной победы над СССР в случае прямого вооружённого конфликта оценивалась как весьма невысокая, а после получения Москвой ЯО и вообще отсутствующая. Но возможность признания Советского Союза в качестве легитимного участника международной жизни последовательно отвергается Кеннаном и всей внешней политикой США после Второй мировой войны. Речь шла о том, как взаимодействовать с партнёром, прямое военное столкновение с которым настолько нежелательно, что представляется недопустимым, но нейтрализация которого остаётся главной целью. Было ли на самом деле ядерное сдерживание между великими державами таким уж универсальным? Сейчас можно услышать, что в годы холодной войны, когда страх ядерного возмездия оставался сильным, великие державы не рисковали действовать в отношении друг друга, как сейчас, например, на Украине. Но отчасти это стремление идеализировать прошлое на фоне неудовлетворительного настоящего. Скажем, СССР и КНР вели в Корее и Вьетнаме обширную опосредованную войну против США, и ядерное устрашение этому не мешало. Жёсткие блокирующие меры в экономике применялись против Москвы и тогда. Понятно, что при наличии политико-экономического размежевания двух блоков связи между ними оставались очень ограниченными, и ассортимент карательных действий был много уже, чем сейчас.

Сегодня общее киберпространство, экономическая и инфраструктурная взаимосвязанность, единая мировая финансовая система многократно расширяют поля сражений и возможности наносить урон.
Международное устройство в классическом, модельном понимании - это европейский «концерт» держав XIX века [8] . И его центральным элементом служило взаимное политическое признание всех участников как легитимных и равноправных в рамках этой схемы. В годы холодной войны такого не было, стоит напомнить, что (пусть и в предельном идеологическом выражении, в возможность реализации которого никто не верил) целью противостоящих сторон было изменение общественно-политического устройства оппонента, то есть уничтожение его в прежнем виде. И взаимное сдерживание представляло собой не признание противника равным, а стремление снизить для себя риски возможного столкновения. Поэтому сложно признать взаимное ядерное сдерживание стержневым элементом мирового порядка в традиционном понимании. Ограничители агрессивных действий в данном случае не имеют системного характера - они ситуативны, компромисс всегда обусловлен конкретными обстоятельствами и не может лечь в основу более устойчивой системы норм и правил. Кстати, Устав ООН (который, конечно, не служил реальным руководством к действию СССР и США в период холодной войны, но представлял собой свод целевых ориентиров) основан не на принципах ядерного сдерживания, в него закладывалась своя логика того самого всеобщего взаимного признания. Сейчас специалисты говорят о необходимости возродить эффективность взаимного сдерживания между ядерными сверхдержавами, первым шагом к чему предполагается возвращение страха перед атомной войной («устрашение») [9] . Но такие отношения, даже если они установятся, будут динамичными и ситуативными. И противоборствующие - по своей воле или нет - государства станут искать способы обойти ядерный ограничитель враждебных действий в отношении друг друга. Тем более что современный мир - глобальная торговля и инфраструктурная связанность, интернет и технологии искусственного интеллекта, использование космоса и пр. - даёт для этого всё больше возможностей. Современное государство превращает в «пространство борьбы» любую сферу, а новые сферы превращаются в таковое сразу после их появления [10] . Нет убедительного ответа, как ядерное сдерживание даже теоретически сопрягается с этими областями проявления агрессивных намерений государств. Это не означает, что эпоха взаимного устрашения отжила своё, само наличие огромных арсеналов ядерного оружия и кажущееся неизбежным в дальнейшем его распространение не позволяют игнорировать этот фактор. Но открывает дискуссию, насколько действенными в современных условиях остаются такие стабилизирующие эффекты ядерного оружия, как цена конфликта для каждого участника или неизбежность возмездия [11] .

Иными словами, ядерное сдерживание, даже страх, не сможет стать основой безопасного и стабильного мирового устройства без полного взаимного признания политической легитимности.
Ядерное сдерживание, как и сопутствующие ему концепции международного управления в сфере безопасности, остаётся в инструментарии мировой политики. Экономический потенциал России зависит от её сокращающегося демографического масштаба, поэтому целесообразно подчёркивать российские возможности в ядерной сфере, убеждать остальных в центральности именно этого фактора. Но академическую и даже практическую дискуссию пора расширить. Во-первых , появление новых сфер борьбы разрушает ту интерпретацию концепции сдерживания, в центре которой находится взаимное ядерное устрашение. Более того, масштабные враждебные действия в неядерных областях представляют собой на самом деле самое настоящее сдерживание в его классическом понимании: динамичное ограничение возможностей противника жить, развиваться и вести экспансию своих интересов. Так что даже теоретически сложно определить, какие масштабы или степень наносимого вреда в данном случае являются основанием для перехода противоборства в ядерную сферу. Во-вторых , под вопросом международная (стратегическая) стабильность как главная теоретическая категория. Она, как и все связанные с ней концепции, возникла в уникальных условиях взаимного ядерного сдерживания великих держав. Если ядерное устрашение действительно перестаёт играть роль универсального регулятора отношений между ними, а также их отношений с остальными государствами, неизвестно, что может стать гарантией этой стабильности - силой, заставляющей государства соблюдать неписаные правила игры. Следует признать, что закончилась эпоха, когда действия великих ядерных держав подчинялись другим законам, нежели те, которые универсально присущи международной политике. А вместе с ней закончился и исторический период холодной войны - относительно предсказуемого и безопасного по сравнению со всеми предыдущими эпохами состояния, в основе которого лежало доминирование всего одной сферы силового соперничества великих держав. Холодная война (1946-2026), покойся с миром. Автор: Тимофей Бордачёв, доктор политических наук, профессор, научный руководитель Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»

Не всё то золото: об американском «куполе» и цене молчания
Даяна Алагирова
Прежнее поколение американской ПРО строилось против так называемых государств-изгоев. «-олотой купол» прямо нацелен на ракетные средства великих держав - России и Китая.
Подробнее

Держи меня, соломинка, держи!

Понятия «сдерживание» и «сдержанность» - оба производные от глагола «держать». В первом случае - удерживать кого-то от нежелательных действий, во втором - держать в руках самого себя. Та же этимология у слова «держава». Говоря по-современному, держава - это суверенитет: держать власть, держать территорию. Взаимное сдерживание крупнейших держав, в основе которого с середины прошлого века лежал ядерный фактор, обеспечивало предсказуемость. Точнее, видимость таковой, но чёткую. Сдерживая друг друга, мировые гранды сдерживали и сами себя, не позволяли себе увлечься слишком яркими геополитическими мечтаниями. Словосочетание «стратегическая стабильность» (способность к взаимному уничтожению на самом деле) не только обозначало определённый тип отношений, но и по-своему успокаивало страсти - очень надёжно звучит. Разнообразные институты, облепившие мировой баланс сил, как грибы ствол дерева, способствовали укреплению стабильности. Но стволом всё равно оставалось понимание огромных рисков столкновения. Сейчас всё рассыпается. Многие грешат на потерю страха - люди, особенно политические круги, перестали бояться ядерной войны, не верят в неё. Отсюда и разнузданность - в украинском конфликте, на Ближнем Востоке, потенциально в Азии.

Вывод: надо напомнить, как это страшно, тогда все очнутся и будут готовы к новым договорённостям и правилам.
Логика есть, но насколько она действенна? Сдержанность - следствие сдерживания, и наоборот. Отказ от сдержанности, вероятно, способен уничтожить и сдерживание. Либо применение ядерного оружия приводит к тому, чего, собственно, всегда и призывали бояться, - всеобщему уничтожению с непоправимыми последствиями для человечества. Либо, напротив, выясняется, что, несмотря на всесторонний урон, мир не рухнул и даже победа в конкретной войне не гарантирована. Соответствующее оружие из политико-психологического барьера превращается в ещё одно средство ведения боевых действий, пусть и очень мощное. Восстановит ли это страх? Или, напротив, заставит ускоренно совершенствовать ядерное оружие для более эффективного использования впредь? В условиях прогрессирующей несдержанности может быть всё, что угодно. Ядерное оружие - самое мощное из всех видов вооружений, которые изобрели люди. Изобрели для ведения войн, но осознали, что оно способно и на другое - предотвращать войны, по крайней мере, самые большие и разрушительные. Сейчас восприятие, кажется, возвращается к истокам - оружие есть оружие, пусть и ядерное. Но полагать, что оружие способно решить любые проблемы государств и отношений между ними, значит возлагать на него неисполнимые ожидания. Тем более сейчас, когда война становится асимметричной и всепроникающей. Державам всё труднее удерживать то, что нельзя отпускать. Стирание границ - формальное и фактическое, которое считалось главным достижением либеральной глобализации, - сейчас обретает пугающие проявления. От безграничного по определению цифрового мира до размаха использования беспилотников поверх любых разделительных линий - новые факторы работают на исчезновение способности государств контролировать, защищать, а в худшем случае - даже фиксировать свои пределы. Всякое действие рождает противодействие, и державы не собираются обречённо сдаваться под натиском меняющихся обстоятельств. -начит, борьба продолжится с нарастающей ожесточённостью. А главное - её пространством, полем боя будет всё, все сферы человеческой деятельности. Что теперь считать стратегической стабильностью? И как её обеспечивать?

Война всё меньше похожа на способ окончательного разрешения противоречий, она обещает превратиться в постоянный способ взаимодействия, даже сосуществования.
Решающей победы или поражения не происходит, скорее попытки взаимного изматывания по всем фронтам. По мере изматывания укрепляется и выносливость, способность продолжать. Но и усталость, желание положить конец комплексному противостоянию, использовав решающий, наиболее сокрушительный аргумент. Мир утрачивает системные предохранители и предстаёт пространством охоты в разгар объявленного сезона. -а что держаться? -а здравый смысл и точную оценку своих возможностей применительно к собственным желаниям. Эта соломинка поможет не разжечь пламя, а удержаться вне его. По крайней мере, до того момента, когда ценность сдержанности и сдерживания снова будет принята всеми. Автор: Фёдор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»

№5
2026 Сентябрь/Октябрь
Полистать номер

На иранском киберфронте без перемен?

«Мы войны не хотели, другие уверяют, что они тоже, и всё равно полмира воюет».

Эрих Мария Ремарк
«На -ападном фронте без перемен»   Интенсивное противостояние Ирана с американо-израильской коалицией в первой половине 2026 г. породило немало споров и противоречий. С учётом стремительного развития конфликта и поочерёдного повышения геополитических ставок все ожидали, что борьба полноценно охватит и киберпространство, а Иран рано или поздно применит доступные ему цифровые средства для нанесения убедительных (возможно, даже обезоруживающих) ударов по противнику. Тем более что по уровню совокупного киберпотенциала Тегеран не слишком уступает оппонентам, а в части практических компетенций может даже в чём-то превосходить их. Однако на практике всё ограничилось локальными киберакциями, которые не оказали существенного влияния на расклад сил или стратегическое положение сторон. Такая оценка справедлива и для Тегерана, и для Вашингтона и -ападного Иерусалима. Несмотря на решительное начало, стороны проявили сдержанность в киберударах, ввиду чего цифровое противостояние постепенно отошло на второй план. Попробуем разобраться, почему на иранском киберфронте обошлось без перемен. Ну или почти без них.  

«Пояс кибербезопасности» Ирана: проверка временем

Большинство аравийских монархий стремится к постепенной институционализации национальных киберсил (ориентируясь в том числе на пример американского киберкомандования) и формированию официальных «цифровых армий».
Иран же предпочитает более гибкие форматы, стремясь сохранять вокруг своих структур «туман войны».
 Ядром системы «асимметричной киберзащиты» Исламской Республики традиционно считается так называемая Иранская киберармия ( Iran Cyber Army, ICA ) - альянс хакерских коллективов, публично декларирующих приверженность иранским властям (они принесли присягу руководству страны). Считается, что ICA также объединяет армейские, полицейские и специальные киберподразделения (включая кибергруппы КСИР) и работает в формате сводной (хотя и неофициальной) межведомственной группы по обороне киберпространства [1] . Иранская киберсистема децентрализована и не является единой институционально оформленной структурой. Она функционирует в тесном взаимодействии с государственными органами (министерством информации и национальной безопасности, Командованием кибербезопасности КСИР, киберполицией FATA и др.). Эти структуры определяют приоритеты операций, координируют деятельность аффилированных акторов, а также осуществляют мониторинг политической активности и соблюдения «моральных» норм в цифровом пространстве, в том числе и самими хакерами [2] . К ядру, в свою очередь, довольно плотно примыкают условно самостоятельные хакерские группировки (включая высокопрофессиональные Charming Kitten, MuddyWater и Handala ), считающиеся второй линией обороны [3] . Официально они определяют цели в киберпространстве без участия государственных органов, ориентируясь исключительно на национальные интересы Ирана и «собственные патриотические побуждения». Вместе с тем результаты профильных исследований Mandiant, Microsoft Threat Intelligence и государственных органов США указывают на довольно высокую вероятность координации перечисленных групп с иранскими госструктурами, а в отдельных случаях - и на прямую организационную связь или использование общей инфраструктуры [4] . В тесной связке с условно самостоятельными кибергруппами сосуществуют «цифровые прокси» - подразделения в составе проиранских сил на Ближнем Востоке, отвечающие за отстаивание интересов «оси сопротивления» в глобальной сети (иракская Fatemiyoun Electronic Team , аффилированный с «Хизбаллой» киберотряд «Ливанский кедр», вдохновлённая движением хуситов «Йеменская киберармия» и др.) [5] . Грань между киберпрокси, ICA и условно самостоятельными группировками размыта, а среди экспертов по-прежнему нет единого мнения о происхождении и реальной принадлежности большинства из них - вплоть до того, что их нередко объединяют в одну «окологосударственную» общность (как правило, под наименованием «Исламское киберсопротивление» [6] ), действующую под разными «ложными флагами». Яркой иллюстрацией подобных разночтений служит хакерская группа Ababil of Minab . Она получила известность в 2026 г. после заявлений об успешной атаке на внутренние системы Управления транспорта Лос-Анджелеса и необратимого уничтожения 1 ТБ системных данных [7] . Группировка позиционирует себя в качестве независимой хактивистской структуры, сформированной из шиитских патриотов (ранее не состоявших в других хактивистских движениях), однако по ряду технических индикаторов (ставка на компрометацию или уничтожение корпоративных сетей, информационно-психологическое сопровождение атак через мессенджеры, особенности подсадки вредоносных компонентов и пр.) их оперативный почерк почти идентичен MuddyWater , которую, в свою очередь, в последнее время склонны считать одним из постоянных подразделений ICA [8] . Однако сам Тегеран разграничивает категории довольно чётко - не признавая, что на второй линии также работают кадровые иранские специалисты в области киберопераций. -амыкают систему хактивистские группировки и хакеры-одиночки без конкретной принадлежности. Это самая многочисленная (и в то же время непостоянная) категория. Квалификация группировок на внешнем контуре (за редким исключением) довольно низкая, ввиду чего в иранских операциях они обычно участвуют в качестве отвлекающих или вспомогательных сил, выполняют самые простые задачи (например, организацию DDoS -атак или дефейс сайтов оппонентов). Подобная многосоставная система, сформированная ещё в первой половине 2010-х гг., имела ряд неоспоримых преимуществ в сравнении с конкурентами: оставалась гибче (из-за меньших объёмов бюрократии), легче адаптировалась к новым оперативным условиям (что особенно важно на Ближнем Востоке), обеспечивала быстрый ответ на новые вызовы. А главное - имела почти неограниченный внутренний ресурс для ребалансировки за счёт увеличения или сокращения отдельных составляющих.
Это внушало иранским элитам ощущение соответствия выбранной модели киберобороны духу времени и стоящим перед страной стратегическим задачам.
  

Борьба со «львами» в киберпространстве

К моменту перехода противостояния Ирана и Израиля в открытую фазу на рубеже 2023 и 2024 гг. стратегия «цифровой борьбы» Тегерана не претерпела значительных изменений. Более того, она демонстрировала сравнительно высокую эффективность на начальных этапах конфликта в секторе Газа, когда дирижируемая Ираном коалиция хактивистских группировок создала серьёзную нагрузку на цифровую инфраструктуру Израиля (особенно в частном секторе) [9] . Кроме того, проиранские хакеры провели несколько символически значимых взломов критической инфраструктуры противника. В числе таковых - атака на Центр ядерных исследований «Нахаль Сорек», когда, по заявлениям проиранских сил, было похищено около 197 ГБ секретных данных, включая конфиденциальную переписку, чертежи инфраструктуры и личные дела сотрудников [10] . И хотя Израиль так и не признал факт утечки, иранские медиа впоследствии неоднократно использовали этот случай как пример «всесильности» цифровых подразделений Исламской Республики. С началом израильской операции «Львиная сила» (июнь 2025 г.) выстроенная Ираном киберсистема, эффективная в условиях непрямого противостояния, обнаружила первые серьёзные уязвимости. В том числе довольно медленный переход лояльных Тегерану кибергрупп к оборонительным действиям, поскольку долгое время иранская сторона делала ставку на наступательные акции в цифровом пространстве, стремясь навязать инициативу оппонентам. Совокупного же потенциала официальных структур не хватило, чтобы обеспечить стабильную защиту всех элементов госсистемы, особенно в период высокоинтенсивного вооружённого конфликта и частичного нарушения цепочек управления. Воспользовавшись выявленными слабостями, произраильская группировка Predatory Sparrow в июне 2025 г. сумела парализовать инфраструктуру старейшего иранского банка «Сепах» и ресурсы национальной криптобиржи Nobitex . Хакерам также удалось украсть и перевести на подложные кошельки около 90 млн долларов в криптовалюте; исходный код биржи был опубликован в открытом доступе [11] . Акция, хотя и осталась без оперативного ответа со стороны Тегерана, повлекла частичный пересмотр ориентиров в киберпространстве. В том числе перераспределение части входящих в киберсистему сил на аудит внутренних уязвимостей. Дальнейшее цифровое противостояние - как в период «ближневосточного интербеллума», так и в ходе кампании 2026 г. (израильско-американская операция «Львиный рык» - «Эпическая ярость») - показало, что Иран устранил основные лакуны в системе защиты наиболее уязвимых сервисов, однако оказался не готов к отражению сложных киберопераций с отложенным эффектом. Благодаря этому Израиль и США смогли взломать камеры видеонаблюдения Тегерана для точного расчёта времени удара по иранским лидерам (включая верховного лидера Али Хаменеи) [12] , нарушить целостность иранской телекоммуникационной связи для влияния на командование и управление и задержки контропераций [13] , а также проникнуть в приложение для молитв BadeSaba Calendar , чтобы распространять там антиправительственные сообщения и паникёрские нарративы [14] . Это обеспечило Вашингтону и -ападному Иерусалиму тактическое преимущество на начальных этапах операции. Однако Тегеран довольно быстро адаптировался к новым реалиям. Уже в середине марта 2026 г. фокус деятельности иранских кибергрупп сместился с громких и ярких акций на создание постоянной нагрузки с помощью низкоуровневых (и зачастую малозаметных), но многочисленных атак. К июню Израиль рапортовал о почти трёхкратном увеличении числа действий, атрибутированных как иранские или осуществлённые в интересах Исламской Республики [15] .
По замыслу Тегерана «тактика тысячи песчинок» должна была вынудить оппонентов увеличить расходы на тактическую оборону, а также создать неопределённость относительно реальных приоритетных целей Ирана в цифровом секторе.
 Впрочем, на практике операционная эффективность такой кампании весной 2026 г. оказалась ограниченной [16] . Разумеется, не обошлось и без символических успехов: иранцам удалось частично «отзеркалить» тактику противника и получить (через взлом ряда американских и израильских телекоммуникационных компаний) доступ к гражданским системам видеонаблюдения, что повысило общую результативность ответных ракетных ударов по объектам в регионе [17] . Однако, несмотря на сравнительно быструю перестройку киберсистемы под реалии новой войны, иранские цифровые акции не переросли в отдельное направление войны и ограничились встраиванием в общий контур вооружённого конфликта в качестве вспомогательного ресурса. На протяжении большей части противостояния Тегеран оставался на «догоняющих» позициях, отбивая попытки противников ещё глубже проникнуть во внутренний критический контур.  

Отложенная проверка боем

Почему же Иран во время активной фазы конфликта предпочёл сделать упор на малозаметные и низкоэффективные операции, не пытаясь нанести по инфраструктуре Вашингтона и -ападного Иерусалима массированный удар возмездия, по урону сравнимый с предыдущими операциями цикла «Правдивое обещание»? На то, как видится, есть несколько причин. Наиболее очевидная - техническая. С началом масштабных «риаловых протестов» в Исламской Республике в январе 2026 г. официальный Тегеран был вынужден серьёзно ограничить интернет-трафик внутри страны, дабы минимизировать координационные возможности манифестантов. Так, начиная со второй декады января 2026 г. уровень стабильности сетевого соединения на территории Исламской Республики был близок к нулевым отметкам ( см. Рис. 1 и 2 ); исключения были сделаны только для государственных структур, «опорных» СМИ и экстренных служб. Рисунок 1. Уровень сетевого подключения в Иране в период январь - июнь 2026 г.,
% (динамика в разрезе недели). Составлено по: NetBlocks [18] . Рисунок 2. Уровень сетевого подключения в Иране в период январь - июнь 2026 г.,
% (усреднённый показатель за месяц). Составлено по: NetBlocks [19] . Цифровой «шатдаун» сохранялся вплоть до середины мая. В таких условиях появление на поле боя «патриотично настроенных хакеров» или «цифровых мстителей с улиц», действующих с территории Ирана и по собственной воле, не выдержало бы даже поверхностной проверки фактами. А заодно и разрушило бы образ «народного киберсопротивления», который Тегеран старательно выстраивал годами. Сказались и чисто управленческие проблемы. Череда обезглавливающих ударов США и Израиля по иранской верхушке в первые дни нового конфликта, пусть и нанесла меньший (по сравнению с кампанией лета 2025 г.) психоэмоциональный ущерб военно-политическим элитам [20] , на время обеспечила противникам Ирана тактическое преимущество. Среди прочих был уничтожен центральный штаб киберкомандования КСИР [21] , а также убит глава министерства информации и национальной безопасности Эсмаил Хатыб [22] , являвшийся одним из идеологов развития и поддержания «цифрового фронта». С его гибелью оперативная система управления хакерскими группами на некоторое время оказалась дезорганизована. Оправиться от удара «кибервойска» смогли только к середине марта 2026 г. (когда атрибутированы первые сложные акции в интересах Исламской Республики) [23] . Власти Ирана не стали называть имя преемника Хатыба, чтобы исключить возможную охоту на него израильских спецслужб, и продолжают хранить интригу по сей день. А потому нельзя однозначно сказать, кто именно возглавил ключевое министерство системы иранской госбезопасности и какими приоритетами он руководствуется. Следует учитывать и личностный фактор Моджтабы Хаменеи - нового верховного лидера (рахбара) Ирана. В отличие от своего отца он, судя по всему, демонстрирует меньшую приверженность инструментам асимметричной борьбы (в число которых входят и акции в киберпространстве). Вместо этого новоявленный рахбар пока предпочитает делать ставку на более действенные, с его точки зрения, рычаги влияния - например, создание напряжённости в Ормузском проливе, давление на оппонентов через контроль логистики и кратковременные «шоки» на нефтяных рынках. Как показали события последних нескольких месяцев, такие акции приносят гораздо больше «тактических очков», чем киберудары по критической инфраструктуре оппонентов или взлом служебной электронной почты высокопоставленных сотрудников спецслужб страны-оппонента. Наконец, неочевидная причина - возможное стремление Исламской Республики балансировать в пределах «красных линий» оппонентов. Массированный удар в киберпространстве спровоцировал бы ответные шаги Вашингтона и -ападного Иерусалима. Вероятно, даже более разрушительные, чем первичные акции Ирана. И повлёк бы труднопрогнозируемые последствия для иранской госсистемы в целом. Персам явно не хотелось выступать застрельщиками в новом витке киберконфликта. Тем более что Тегеран в прошлом уже имел негативный опыт «знакомства» со сложносоставными «боевыми вирусами» (например, Stuxnet ), разработанными предположительно при участии американских и израильских специалистов, и не стремился давать оппонентам повод испытать передовые ударные технологии в боевых условиях. Конечно, новое иранское руководство, несмотря на переоценку отдельных аспектов стратегии противостояния с США и Израилем, не отпускает тему «цифрового фронта» полностью. Однако стремится сместить акцент с метафизического уровня на технический, в том числе угрожая (в случае новой резкой эскалации или иного ущемления интересов Тегерана) перерезать подводные оптоволоконные кабели, проложенные по дну Персидского залива ( FALCON, 2AFRICA, FIBRE IN GULF, AAE-1 и др.). И тем самым оставить без высокоскоростного интернета не только соседей по Аравийскому полуострову, но и часть Африки и Европы ( см. Рис. 3 ) [24] . Интересно и то, что публичный ультиматум в данном случае предъявлен и государственным структурам стран-оппонентов, и западным техногигантам - Google, Microsoft и Amazon [25] , что должно увеличить кумулятивный эффект от информационных манипуляций. Официальному Тегерану вторят союзные ему хуситы (йеменское повстанческое движение «Ансар Аллах»), намекающие на риск аналогичных «аварий» и в Красном море ( FEA, EASSy, Africa-1 и др.). В последнем случае угроза выглядит даже более убедительной, поскольку зимой 2024 г. иранские прокси уже нарушали (пусть и ненадолго) целостность четырёх глубоководных кабелей [26] . Впрочем, пока эти заявления остаются на уровне предупреждений, а Тегеран предпочитает не взвинчивать ситуацию на «цифровом фронте» конкретными действиями. Этот «застой» имеет скорее временный характер. Исламская Республика проходит через важный этап внутренней трансформации. Прощание с прежним верховным лидером Али Хаменеи закончилось только в июле, похороны символически подводят черту под прежней эпохой. Только после предания тела отца земле Моджтаба получил моральное право пересматривать долгосрочные ориентиры страны по своему усмотрению. В том числе приоритеты действий в киберпространстве. Насколько существенными будут перемены, на данном этапе сказать сложно. Однако, судя по публичной риторике, распространяемой от имени Хаменеи-младшего, ожидать снижения натиска персов в регионе едва ли стоит. Рисунок 3. Расположение ключевых глубоководных оптоволоконных кабелей. Источник: SubmarineCableMap [27]   С точки зрения совокупного киберпотенциала Исламская Республика, вероятнее всего, столкнётся с кратковременным, но ощутимым ослаблением оперативных возможностей. Оно обусловлено как частичным уничтожением в ходе американо-израильских бомбардировок физической и цифровой инфраструктуры, так и гибелью ряда лиц, отвечавших за целеполагание, координацию хактивистских групп и непосредственную реализацию сложных киберакций. Эти потери придётся компенсировать за счёт снижения частоты цифровых акций. С другой стороны, у иранской киберсистемы вне зависимости от её текущего состояния сохраняется высокий уровень адаптивности к внешним условиям, что позволяет Тегерану удерживать относительную боеспособность на «цифровом фронте» даже с ограниченным ресурсом. Потенциальным направлением приложения усилий Тегерана в нынешних условиях может стать использование киберинструментов для проведения малосложных и средних атак в пределах Ближнего Востока. Ставка, вероятнее всего, будет делаться не на физический или экономический ущерб, а на создание видимости системности и неизбежности иранского возмездия в киберпространстве, а также на поддержание общей атмосферы нервозности в стане оппонентов. Последнюю Тегеран рассчитывает рано или поздно конвертировать в выгодные для себя политические решения (например, ещё большее дистанцирование условно нейтральных акторов от конфликта в -аливе). Не исключена и перегруппировка сил для постепенного возвращения к тактике ярких и сложных цифровых операций против Израиля и его ближайших союзников. Тем более что в иранском обществе сохраняется запрос на «отмщение мучеников», который руководству необходимо удовлетворить - и, по возможности, без применения классических типов вооружений. В этом контексте кибератаки на критическую инфраструктуру оппонентов вполне могут стать «исчерпывающим ответом». Особенно если будут реализованы «группами патриотов». Так или иначе пока волевое решение не принято, Тегерану выгодно демонстрировать визави, что на его «киберфронте» перемен нет. И в ближайшее время не предвидится. Автор: Леонид Цуканов, кандидат политических наук, востоковед, консультант ПИР-Центра
Цифровые вассалы и суверены
Евгений Дискин
Конфликты вокруг цифрового суверенитета между ведущими цифровыми державами - США, ЕС, КНР и Россией - представляют собой не изолированные эпизоды, а системный структурный сдвиг в международных отношениях.
Подробнее

Кризис контроля над вооружениями

В последние годы многие специалисты говорят о кризисе контроля над ядерными вооружениями. В качестве причин называют нежелание третьих стран (Китая, Великобритании, Франции) присоединиться к российско-американскому диалогу и выработке новых соглашений в данной области, появление факторов, влияющих на стратегическую стабильность (космические вооружения, стратегическое оружие в неядерном исполнении, высокоточное оружие и пр.), что делает практически невозможным продолжение ядерного разоружения в прежнем формате, а также некоторые другие. Вопрос о теоретической, или «базовой», основе контроля над ядерными вооружениями, которой с середины 1980-х гг. является концепция стратегической стабильности, не подвергается сомнениям. Считается, что любые дальнейшие действия в данной сфере должны соответствовать критериям стратегической стабильности, это необходимое условие дальнейших шагов в области ядерного разоружения. Попробуем разобраться в этом вопросе несколько подробнее.  

Истоки и развитие концепции стратегической стабильности

У концепции стратегической стабильности нет конкретного автора, и практически никто на авторство не претендует. Она вырабатывалась по мере развития теории ядерного сдерживания, истоки которой относятся ко второй половине 1940-х гг. - ещё до момента, когда в 1949 г. Советский Союз ликвидировал монополию Соединённых Штатов на обладание ядерным оружием. Автор концепции ядерного сдерживания достаточно хорошо известен. Это американский исследователь проблем безопасности Бернард Броуди, который ещё в 1946 г. предположил, что «ядерная монополия» США надолго не сохранится и главной целью в грядущий ядерный век становится не поиск путей победы в вой­не, а её предотвращение [1] . В качестве инструмента предотвращения ядерной войны Броуди предлагал в первую очередь создавать и укреплять малоуязвимые силы ответного удара, что делало возможную агрессию против обладателя таких сил практически самоубийственной. В этом и заключался принцип ядерного сдерживания, который сохраняется до сих пор. Наибольшая заслуга автора, как представляется, заключается в выдвижении тезиса, что «самоубийственность» ядерного нападения должна быть реальной и очевидной для каждой из сторон конфликта, то есть не только для вероятного противника Соединённых Штатов (прежде всего СССР), но и для них самих, если они выступят в роли агрессора. Параллельно с Броуди теорией ядерного сдерживания занимался целый ряд американских исследователей. Многие внесли большой вклад и повлияли на программы строительства стратегических ядерных сил. У американского научного сообщества были тесные связи с военно-политическим руководством, и свои работы оно часто проводило по заказам правительственных органов. Принятой практикой являлась и ротация отдельных представителей этого сообщества в органы власти и обратно в исследовательские институты. Наиболее ярким примером можно считать Генри Киссинджера, который начинал с изучения проблем безопасности (в частности, ограниченной ядерной войны [2] ) в Гарвардском университете, а затем возглавил Госдепартамент. Кроме вышеназванных серьёзный вклад в теорию сдерживания внесли Герман Кан (концепция эскалации и сценарный метод исследований проблем безопасности), будущий нобелевский лауреат Томас Шеллинг (теория игр применительно к целям и задачам участников ядерного противостояния), Альберт Уолстеттер (варианты ответных действий в случае ограниченного применения противником ядерного оружия) и другие. Что касается стратегической стабильности, то концепция вырабатывалась постепенно в ходе рассмотрения вопросов ядерного сдерживания. Её задачей было добиться положения, чтобы сам механизм сдерживания оставался эффективным (стабильным) при любом развитии военно-политической ситуации и любых изменениях количественной и качественной структуры противостоящих друг другу ядерных сил. В это противостояние были включены не только наступательные, но и стратегические оборонительные вооружения - системы противоракетной обороны (ПРО), поскольку последние, как считалось, могли оказать влияние на эффективность ответного удара. К середине 1960-х гг. основные положения концепции стратегической стабильности в основном выработаны. Они были положительно восприняты руководством Соединённых Штатов. Так, с самого начала советско-американских переговоров ОСВ-1 (осень 1969 г.) представители США пытались детально, хотя и без видимых результатов, объяснить советской стороне суть и содержание подхода к проблеме безопасности.
СССР настаивал тогда, что основой стратегических отношений двух ядерных сверхдержав должен стать принцип одинаковой безопасности, что требовало учёта всех факторов, в частности наличия у Соединённых Штатов союзников, обладающих ядерными вооружениями, - Великобритании и Франции.
 Советский Союз официально принял принцип стратегической стабильности в качестве основы последующих советско-американских соглашений по контролю над стратегическими ядерными вооружениями только через полтора десятилетия после заключения Договора ОСВ-1. И на это существовали весьма веские причины.  

Стратегическая стабильность и глубокие сокращения СНВ

После того как в марте 1983 г. американский президент Рональд Рейган выдвинул «стратегическую оборонную инициативу» (СОИ), в СССР встал вопрос об ответных мерах, чтобы нейтрализовать военное преимущество Соединённых Штатов в стратегической сфере в случае осуществления этой программы. Советское руководство отказывалось воспринимать СОИ как научно-исследовательскую (о чём заявлял Вашингтон) программу, не направленную на обход или нарушение действовавшего Договора по ПРО или создание стратегической обороны территории страны либо основы для такой обороны, прямо запрещённой Договором. Широкое распространение получил тезис, что в рамках СОИ американцы планируют создать так называемые ударные космические вооружения и обрести решающее военно-стратегическое превосходство над СССР. Данные события происходили на фоне резко обострившихся советско-американских отношений в связи с кризисом «евроракет», уходом Москвы с переговоров по контролю над вооружениями, ростом международной напряжённости в целом. Ухудшение отношений с США однозначно вело к раскручиванию гонки вооружений и отсутствию перспектив договорённостей в сфере контроля над вооружениями, что было не в интересах Советского Союза. Поэтому наряду с жёстким публичным ответом на СОИ советское руководство искало пути и политические инструменты выхода из сложившейся ситуации без ущерба для престижа. Как выяснилось, такой инструмент существовал. Более того, он был разработан самими Соединёнными Штатами и, как показала дальнейшая практика, мог успешно использоваться против американской же программы СОИ.
Речь шла о концепции стратегической стабильности, которую США настойчиво предлагали принять в качестве основы для будущих соглашений о контроле над ядерными вооружениями.
 Как представляется, не последнюю роль в принятии решения об официальном согласии на это Москвы сыграло советское научное сообщество, в том числе его «гуманитарная» часть, хорошо знакомая с американским видением данной проблемы и имевшая устойчивые связи с американскими коллегами, выступавшими против СОИ из-за её крайне негативного влияния на стратегическую стабильность. Сама концепция усилиями десятков, если не сотен в основном американских исследователей была детально проработана. Практически все её положения публиковались в многочисленных трудах российских и зарубежных специалистов, поэтому нет необходимости подробно на них останавливаться в настоящей статье. Начиная со второй половины 1980-х гг. Москва и Вашингтон предприняли ряд шагов по решительному развороту от гонки ядерных вооружений к их глубоким сокращениям и даже ликвидации целых классов вооружений, в частности ракет средней и меньшей дальности. Все эти шаги, оформленные в виде договоров, осуществлялись на основе и с учётом требований концепции стратегической стабильности. Официально их согласовали в совместном заявлении, принятом руководством двух стран в июне 1990 года. В соответствии с ним стратегическая стабильность обеспечивалась путём поиска договорённостей, «повышающих выживаемость, устраняющих стимулы для нанесения первого ядерного удара и воплощающих соответствующую взаимосвязь между стратегическими наступательными и оборонительными средствами» [3] . Ссылки на необходимость укрепления стратегической стабильности присутствуют в таких советско-американских и в дальнейшем российско-американских договорах, как ДРСМД, СНВ-1, СНВ-2, Договор об СНП и СНВ-3. Правда, начиная с Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП) 2002 г. стороны начали употреблять термин «международная стабильность», что, на наш взгляд, не меняло общего понимания сущности и содержания привычного понятия. В результате исполнения перечисленных договоров (кроме СНВ-2, который так и не вступил в силу) стороны сократили свои стратегические ядерные арсеналы примерно в восемь раз - до 1550 развёрнутых ядерных боезарядов в соответствии с Договором СНВ-3 2010 года. Что не менее важно, они понизили концентрацию боезарядов на ряде стратегических носителей, сделав их менее «привлекательными» для первого удара и тем самым укрепив стратегическую стабильность. Россия впервые на официальном уровне признала дестабилизирующий характер МБР с РГЧ, это сделал министр обороны Павел Грачёв в 1992 году [4] . А подписанный в январе 1993 г. российско-американский Договор СНВ-2 предполагал полный запрет на такие системы стратегического оружия. Данный договор по ряду причин так и не вступил в законную силу, но его положения можно считать «триумфом» концепции стратегической стабильности. Вряд ли стоит утверждать, что все названные достижения России и США в деле ядерного разоружения - «заслуга» концепции. Но, избрав этот подход в качестве основы для стратегических отношений, стороны смогли значительно облегчить стоявшую перед ними задачу - осуществить сокращения СНВ без серьёзного ущерба для собственной безопасности.  

Стратегическая стабильность: «новое видение» или деградация концепции

Невозможно утверждать, что концепция стратегической стабильности в её классическом виде полностью удовлетворяла как советское, так и российское военно-политическое руководство. Под «классическим» мы понимаем толкование стратегической стабильности как устойчивой способности к нанесению сокрушительного ответного удара даже в случае внезапного нападения вероятного противника, хотя такой сценарий и маловероятен. В расчёт принимаются только стратегические ядерные наступательные вооружения и система стратегической ПРО. Все остальные виды оружия, в том числе ядерного, остаются за скобками вычислений эффективности первого и ответного ударов, поскольку не оказывают заметного влияния на стратегический баланс сил. Но Россию, как ранее и Советский Союз, всегда беспокоил вопрос о наличии у Соединённых Штатов союзников, обладающих стратегическими ядерными вооружениями. В рамках двусторонних договорных отношений учесть этот фактор не представлялось возможным. Тем не менее и СССР, и Россия не оставляли таких попыток на протяжении всего переговорного периода. Так, в ходе переговоров по ядерным и космическим вооружениям в 1980-х гг. Москва настаивала на учёте ядерных сил Великобритании и Франции при выработке как ДРСМД, так и Договора СНВ-1. Эти попытки, как и предыдущие (переговоры ОСВ-1), успехом не увенчались, но вопрос о данных вооружениях и их влиянии на стратегическую стабильность остаётся на повестке дня российской политики безопасности. С течением времени обеспокоенность российской стороны состоянием стратегической стабильности росла. Так, в данное понятие стали включать и другие факторы, которые, как утверждается, оказывают всё большее влияние на стратегические отношения держав. Согласно мнению ряда ведущих российских экспертов в сфере безопасности [5] , такими факторами являются космические вооружения, высокоточное оружие, включая средства быстрого глобального удара и гиперзвуковое оружие, ПРО, кибероружие, нестратегические ядерные вооружения и некоторые другие. Перечень изрядный, и можно сделать вывод, что стратегическая стабильность в её классическом понимании уже не устраивает многих в российском экспертном сообществе. Поэтому предлагается «новое видение», которое учитывало бы наряду с прочим факторы, оказывающие возрастающее влияние на её состояние. Сразу отметим, что авторы не согласны с идеей «трансформации» концепции стратегической стабильности. Скорее можно говорить о том, что в случае включения в неё этих «новых факторов» действенность подхода резко снизится. Мы признаём их влияние на международную безопасность во всех её проявлениях. Но, по нашему мнению, большинство из них имеют отдалённое отношение к стратегической стабильности как таковой, то есть к гипотетическим результатам обмена стратегическими ядерными ударами, поддающимся конкретным расчётам, в том числе с использованием соответствующих компьютерных программ. И учитывать новые факторы следует не в рамках стратегической стабильности, а опираясь на концепцию «одинаковой безопасности» или «равной и неделимой безопасности», которая используется российским руководством. Сама концепция стратегической стабильности имеет ряд специфических характеристик и ограничений в применении, которые не позволяют считать её универсальным средством обеспечения безопасности даже при абсолютно чётком соблюдении заложенных в неё положений. Так, она вырабатывалась и действует на основе теории ядерного сдерживания и предполагает соблюдение условий равенства возможностей сторон по причинению неприемлемого ущерба (и даже полного уничтожения) оппоненту в ответном ударе.
Стратегическая стабильность работает исключительно в отношении двустороннего противостояния примерно равных по силе государств, которые рассматривают друг друга в качестве вероятных противников.
 Если речь идёт о многостороннем ядерном противостоянии, концепция бессильна с точки зрения как оценки последствий ядерного нападения и ответных действий более чем двух участников такого конфликта, так и самой основы их стратегических отношений. В качестве примера можно привести взаимоотношения Россия - США - Китай. Если концепция стратегической стабильности однозначно является основой стратегических отношений между Россией и Соединёнными Штатами, то отношения между Россией и Китаем вряд ли целесообразно строить на базе «гарантированного уничтожения» со всеми вытекающими политическими последствиями [6] . Стратегическая стабильность имеет и ещё более серьёзные встроенные ограничители. Прежде всего - требование о наличии у каждой из сторон потенциала сокрушительного ответного удара в случае неожиданного нападения. Иными словами, в неё заложено ограничение по глубоким сокращениям ядерных вооружений. Это не только не позволяет, но и не допускает продвижения к полной ликвидации этого оружия, тем самым якобы «увековечивая» на неопределённое время стратегические отношения между ядерными державами, основанные на ядерном сдерживании. Есть основания считать, что Россия и США уже приблизились к минимальному количеству стратегических вооружений, необходимых для надёжного сдерживания оппонента в рамках закончившего срок действия в феврале 2026 г. Договора СНВ-3, - 1550 развёрнутых ядерных боезарядов на стратегических носителях для каждой из сторон. Обоснование дальнейших сокращений в рамках концепции стратегической стабильности потребует всё больших усилий и доказательств. И даже если экспертное сообщество предоставит такие обоснования и их примут на официальном уровне, а Россия и США заключат договор по дальнейшим сокращениям СНВ, стороны всё равно упрутся в «окончательный» порог, ниже которого не смогут продвинуться, не нарушая стратегическую стабильность в отношениях между ними. На наш взгляд, концепция стратегической стабильности почти исчерпала положительный потенциал. Она нуждается не в «ремонте» и «обновлении», а в том, чтобы быть включённой в качестве одного из элементов в совсем новую основу стратегических отношений, в том числе многосторонних. Однако экспертное сообщество пошло по пути «обновления» и «нового видения» всё той же концепции. Одним из признаков является, на наш взгляд, ввод в официальный оборот «производных» от этого термина, таких как «глобальная стабильность», «глобальная стратегическая стабильность», «международная стабильность», просто «стабильность» и даже «региональная стабильность», а также некоторых других, смысл которых в целом сводится к общему понятию «безопасность». В частности, многие из терминов были использованы в российско-китайском совместном заявлении «по глобальной стратегической стабильности», принятом в мае 2025 года [7] . Как правило, конкретное содержание такой терминологии не расшифровывается. Но из общего контекста различных заявлений, включая официальные, следует, что под этим подразумевается необходимость учитывать различного рода факторы, которые оказывают влияние на международную безопасность в целом, а не только на баланс и потенциал противостоящих друг другу стратегических сил сторон. Ещё более наглядным примером являются проходившие в 2021-2022 гг. российско-американские консультации по стратегической стабильности. Символичным является тот факт, что в их рамках одна из трёх созданных рабочих групп должна была обсуждать вопросы безопасности в космосе [8] . Иными словами, не только Россия, но и Соединённые Штаты фактически признали (пусть и не в полной мере) наличие новых факторов, влияющих на стратегическую стабильность, необходимость их учёта в двусторонних отношениях и, как следствие, «новое видение» названной проблемы. Результатом таких попыток могут стать лишь чисто внешние изменения, включая терминологию («глобальная стратегическая стабильность» и пр.), не затрагивающие сущности и содержания проблемы международной безопасности, но сохраняющие конфронтационный подход к её решению исключительно на базе ядерного сдерживания.  

Вместо заключения. Стратегическая стабильность от рассвета до заката

На протяжении более пятидесяти лет концепция стратегической стабильности являлась основой двусторонних договоров по контролю над ядерными вооружениями, которые обеспечивали сначала остановку гонки этих вооружений, а затем и значительные сокращения накопленных запасов. Концепция стратегической стабильности способствовала сдерживанию гонки и стратегических оборонительных вооружений, которая могла начаться в рамках программы СОИ и ответных действий СССР. Основные положения и устойчивость концепции стратегической стабильности оставались неизменными на протяжении многих лет. Критике подвергались некоторые действия Москвы и Вашингтона, которые могли, как считалось, подрывать или нарушать эту стабильность. Проблемы начались, когда часть экспертного сообщества решила «улучшить» концепцию, приспособив её к изменившейся военно-стратегической ситуации, в частности к военному усилению Китая, развитию высокоточного оружия, угрозе начала гонки вооружений в космосе и другим факторам. Мы считаем такую попытку неудачной по многим причинам. Важнейшая из них - не все из названных факторов оказывают прямое влияние на эффективность первого или ответного удара, что является центральным моментом и ядром концепции стратегической стабильности. Если такое влияние не доказано, то вряд ли стоит утверждать, что тот или иной фактор сказывается именно на стратегической стабильности, а не на безопасности в целом. Стратегическая стабильность и безопасность не синонимы. Безопасность (глобальная, региональная, международная) - более широкое понятие, лишь частью которого может быть стратегическая стабильность, да и то с определёнными оговорками. Попытки расширенного толкования стабильности приводят, на наш взгляд, к размыванию этого понятия, лишают его изначально заложенной конкретики и в целом ведут к деградации данной концепции. В результате общая безопасность не укрепляется, а конкретный её аспект, связанный с российско-американским ядерным сдерживанием, теряет убедительность.
Авторы просят рассматривать данную статью как приглашение к дискуссии по одной из наиболее насущных проблем международной безопасности.
Авторы: Ольга Александрия, кандидат политических наук, доцент, декан факультета мировой политики Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова Александр Савельев, доктор политических наук, главный научный сотрудник Центра международной безопасности Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН (ИМЭМО РАН)
ЯО + ИИ: математика фатальной неизбежности
Александр Малков
Математика фатальной неизбежности гласит: если мы полностью доверим защиту мира алгоритмам, мир перестанет быть человеческим ещё до того, как упадёт первая ракета. Наша задача - вернуть «право на сомнение», когда все слишком быстро привыкают к цифровой безошибочности.
Подробнее

Стабильная стратегичность

Автор не предполагает дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, как эволюционируют подходы к понятию «стратегическая стабильность». Ниже представлены личные взгляды и соображения, в том числе относительно методов по её, стратегической стабильности, укреплению (и рискам её подрыва) на текущем этапе. Отдельный акцент сделан на последовательном расширении факторов, влияющих на стратегическую стабильность, а также на последствиях перехода к полицентричному миру.  

Откуда есть пошла...

Словосочетание «стратегическая стабильность» (СС) зачастую выводится из разных источников, по причине чего наполняется совсем разным содержанием. Существуют как максимально узкие, так и крайне широкие толкования, и именно узкие («отсутствие стимулов к нанесению первого ядерного удара» [1] ) представляются наиболее изящными. Примером расширенного толкования являются периодически звучащие высказывания руководства Министерства обороны Российской Федерации, которые включают в факторы СС не только сюжеты, связанные с угрозой массированного обмена ядерными ударами между великими державами, но и такие явления, как международный терроризм и противоборство в информационном пространстве [2] . Отдельно стоит упомянуть определение, приведённое в докладе об американском стратегическом положении 2023 г.: «Состояние, при котором политические отношения и военный баланс между государствами, представляющими друг для друга экзистенциальную угрозу, таковы, что они не видят ни острой необходимости, ни реальной возможности использовать военную силу для продвижения своих интересов за счёт другого государства» [3] . Кроме того, в последние годы при китайском участии появляются и «дополненные» формы СС: «глобальная стратегическая стабильность» российско-китайских заявлений [4] и «конструктивная стратегическая стабильность», предложенная Пекином как база для нового состояния отношений КНР и США [5] . В первом случае речь идёт об учёте более традиционных сюжетов, связанных в том числе с нераспространением оружия массового уничтожения и контролем над вооружениями. Во втором предлагается более широкая рамка, определяющая подходы к всеобъемлющему мирному сосуществованию двух сверхдержав. Любопытно, что нынешние власти в Вашингтоне, похоже, не имеют ни малейшего интереса к предметному обсуждению этих подходов. В ходе первого срока Дональда Трампа понятие СС вообще исчезло из документов, речей и пресс-релизов и было заменено на некую «стратегическую безопасность» [6] . С российской стороны в тот период появился ещё более примечательный термин - «стратдела» [7] . Свои взгляды на СС есть и в Южной Азии, там это понятие также не сводится исключительно к ракетно-ядерной проблематике.
Главным препятствием при анализе вопросов в рассматриваемой области является попытка использовать понятия «стратегическая стабильность» и «международная безопасность» как синонимы. На взгляд автора, это столь же неверно, как, например, считать ядерное оружие инструментом, способным предотвращать любые вооружённые конфликты.
 Уравнивание таких явлений, как «укрепление (подрыв) стратегической стабильности» и «укрепление (подрыв) ядерного сдерживания», также представляется вредным.  

О стратегическом и о стабильном

Само слово «стратегический» в рассматриваемом контексте, вообще говоря, имеет (точнее, имело) чёткое договорно-правовое определение в контексте термина «стратегические наступательные вооружения» из соответствующих советско- и российско-американских договоров в сфере контроля над вооружениями. И связано оно было с возможностью тех или иных средств доставки ядерного оружия наносить удары по территории противника, привязываясь к кратчайшему на тот момент расстоянию между северо-востоком континентальных США и северо-западом СССР в 5500 км [8] . Такое расстояние вряд ли актуально для других групп стран, между которыми может (или не может) быть достигнуто либо сохранено состояние стратегической стабильности. СС не эквивалентна ядерному паритету, тем более что, например, между Советским Союзом и Соединёнными Штатами такой паритет был достигнут несколько раньше, чем состояние СС. Одновременно продолжалась гонка вооружений и случались кризисы, в том числе с потенциалом перехода в прямую вооружённую конфронтацию. Помимо стабильности стратегической как минимум в американской традиции существуют понятия стабильности гонки вооружений ( arms race stability ) и кризисной стабильности ( crisis stability ), которые в какой-то мере даже более актуальны для сегодняшнего дня. В части кризисной стабильности стороны, несмотря на, например, постоянно растущий уровень противостояния (пусть и опосредованного) между Россией и НАТО в ходе украинского конфликта, не готовы переходить к прямому вооружённому столкновению (во многом благодаря работающему ядерному сдерживанию). Вспышки конфронтации между Индией и Пакистаном в последние годы, будучи весьма ожесточёнными, также не привели к крупномасштабному конфликту. В сфере же гонки вооружений ситуация складывается крайне нестабильная, усугубляемая отсутствием количественных ограничений и мер взаимной транспарентности. На стратегическом уровне заметно, что лицам, принимающим решения, легко «продают» угрозы, причём не всегда реальные, и это ведёт к созданию фундамента, определяющего ландшафт стратегических вооружений на десятилетия вперёд. Жизненный цикл таких систем вооружения от начала поисковых исследований до вывода из эксплуатации занимает многие десятилетия. Так, некоторые решения, принятые в России по части перспективных средств доставки ядерного оружия в начале - середине 2000-х гг. («Авангард», «Посейдон», «Буревестник», «Сармат»), появились «в железе» к середине 2020-х годов. Решения, принимаемые сегодня, материализуются к середине XXI века. В США программы перспективных тяжёлого бомбардировщика B-21 «Рейдер», межконтинентальной баллистической ракеты «Сентинел», стратегической крылатой ракеты «ЛРСО» и атомной подводной лодки с баллистическими ракетами «Колумбия», запущенные в 2010-е гг. (в качестве «размена» на сокращения ДСНВ 2010 г.), покажут значимые результаты в 2030-е годы. Инициированная в ходе прошлой администрации Дональда Трампа программа возвращения в американский арсенал крылатых ракет морского базирования в ядерном оснащении также продолжается уже без малого десять лет и всё ещё далека от материализации, при этом уже сегодня даёт дестабилизирующий эффект.  Последствия озабоченности КНР активными западными рассуждениями об уязвимости ограниченного китайского ядерного арсенала в «нулевых» и «десятых» мы наблюдаем уже сегодня, укрепление этого арсенала и изменения в китайской риторике заметны невооружённым взглядом. Особенно странно видеть удивление отдельных экспертов и политиков такому развитию событий.  

-ачем оно вообще нужно?

Предположим, понятие СС можно было бы полностью исключить из анализа текущих военно-политических и военно-технических процессов, достаточно размышлений вокруг ядерного (стратегического либо «интегрированного») сдерживания. Однако, по мнению автора, тогда появляется риск упустить дестабилизирующие последствия действий, которые, как считается, это самое сдерживание укрепляют. Даже если считать СС аналитическим конструктом, он позволяет (а то и заставляет) задуматься над влиянием тех или иных действий и противодействий в ответ. Непринципиально, как это противодействие будет оцениваться и прогнозироваться - с помощью теории игр или, условно, термодинамических подходов. Главное - помнить, что в эту игру вступает несколько игроков и сразу на нескольких полях. Особую озабоченность вызывают смелые рассуждения (как на -ападе, так и на Востоке) о необходимости, например, наращивать контрсиловой потенциал, то есть средства нанесения так называемых глубоких высокоточных ударов, ставящих под угрозу стратегические системы вероятного противника. В прошлую холодную войну в какой-то момент удалось осознать, что это только стимулирует вероятного противника переходить к доктринам упреждающих ударов и наращивать качественные и количественные характеристики собственного арсенала. Сегодня подобные тенденции мы наблюдаем в ходе конфликта вокруг Ирана в 2025-2026 гг., да и некоторые доктринальные новации в российских подходах к ядерному сдерживанию явным образом отражают соответствующие озабоченности. Так, действующая редакция Основ государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания прямо предусматривает возможность перехода к применению ядерного оружия в ответ на информацию о пуске баллистических ракет (в любом оснащении) либо массированном старте средств воздушно-космического нападения. К той же категории относится и следующее положение: «наличие у потенциального противника и развёртывание им систем и средств противоракетной обороны, крылатых и баллистических ракет средней и меньшей дальности, высокоточного неядерного и гиперзвукового оружия, ударных беспилотных аппаратов различного базирования, оружия направленной энергии, которые могут быть применены против Российской Федерации» рассматривается в качестве одной из основных военных опасностей, для нейтрализации которых применяется ядерное сдерживание. Аналогично в Китае явным образом укрепляют ядерный арсенал и открыто рассуждают о «козырных картах» [9] в ответ на некогда популярные рассуждения о его, арсенала, уязвимостях. Самое время упомянуть ещё одно прелюбопытное понятие из глоссария стратегического сообщества: «парадокс стабильности-нестабильности» [10] . Традиционно такое явление понимается следующим образом. При наличии устойчивого ядерного сдерживания и той самой СС (оба явления обеспечиваются наличием надёжного потенциала ответного ядерного удара, то есть как соответствующими средствами доставки, так и системами боевого управления) между великими державами последние, избегая прямой конфронтации, всячески портят друг другу жизнь (или хотя бы аппетит), действуя, как сейчас принято говорить, в серой зоне.
Прибегая к бытовым аналогиям, пинают друг друга ногами под столом, сохраняя внешние приличия. Однако в последнее время встречается мнение, что активность в серой зоне разрослась до неприличных (и опасных) размеров.
 И хорошо бы указанный выше парадокс перевернуть - то есть буквально подорвать стабильность, чтобы вероятный противник опасался за свою возможность ответного ядерного удара и не рисковал вести противоборство в других областях. Последствия такой, казалось бы, исключительно концептуальной новации могут стать неуправляемыми. На основе только предположений о возможности достаточно запугать контрагента предлагается фактически выбросить на свалку истории достижения, позволившие закончить прошлую холодную войну без перехода в горячую фазу. Практика показывает, что контрагент пугается редко и скорее будет стремиться устранить источник страха. Этим путём легко дойти до катастрофических последствий без оглядки на наличие и высоту ступенек и порогов на лестнице эскалации. А предпосылки и инструменты для подобной «смены вех» постепенно возникают не только у ядерных сверхдержав. Это появление и всё более совершенного и доступного ракетного оружия, и дронов, и разведывательных и управляющих систем с элементами искусственного интеллекта, и космической инфраструктуры, и интегрированных систем ПВО/ПРО.  

Стратегическая химеризация

Стратегическую стабильность в современном дискурсе можно назвать своего рода химерой, это понятие включает в себя и научные, и политические, и военные, и технические, и даже правовые элементы. И элементы эти зачастую совершенно не согласованы. Вместе с тем СС имеет ценность в качестве аналитического инструмента, «шаблона» или «эталона», относительно которого можно оценивать изменение военно-стратегического баланса между странами, а также возможные последствия некоторых действий и инициатив в стратегической сфере. Отдельный огромный вопрос заключается в том, как работает (если работает) СС для многополярного мира. Многополярный мир, без сомнения, не является более стабильным и безопасным по сравнению с биполярным или однополярным (которые тоже далеки от идеала).
Напротив, укрепление международной безопасности при наличии большего числа акторов со сравнимым потенциалом требует значительно больших усилий и искусства дипломатии (равно как и военного искусства).
 Автор этих строк всю свою околонаучную жизнь размышляет помимо прочего о многополярной стратегической стабильности, но так и не придумал ничего более дееспособного с концептуальной точки зрения, чем двухуровневая модель, сочетающая в себе взаимодействие в двустороннем формате и состояние системы в целом. В какой-то мере это напоминает методику транспортного планирования, когда общий транспортный мастер-план базируется на моделировании отдельных объектов и транспортных узлов. Таким образом, для многополярного (или полицентричного) мира СС может быть описана (но, вероятно, не измерена) в качестве своего рода «результирующей» множества двусторонних взаимодействий. Данная модель условная и нестрогая, однако в перспективе способна помочь найти решения как минимум для отдельных дестабилизирующих сюжетов. Например, попытка найти такую равнодействующую в «больших» и «малых» треугольниках взаимного ядерного сдерживания Россия - США - Китай и Китай - Индия - Пакистан может способствовать заблаговременному выявлению дестабилизирующих тенденций и предотвращению или хотя бы снижению темпа возможных эскалаций. Впрочем, это тема для отдельных и значительно более глубоких исследований. Подчеркнём только, что «треугольники» также не являются замкнутыми системами - можно отметить и российско-индийское военно-техническое сотрудничество, и опасения США относительно пакистанской ракетной программы. При этом подчеркнём: по мнению автора, СС носит бинарный характер - она либо есть, либо её нет, и страны пытаются её восстановить или «закопать».  

Контролируемая деэскалация

Крайне сложный вопрос - о роли и месте контроля над вооружениями и вообще международного взаимодействия в части обеспечения стратстабильности. СС является фундаментом, логической основой, на которой выстраивалась архитектура советско- и российско-американских договоров и соглашений в сфере ограничения и сокращения стратегических вооружений. На определённых этапах оценки тех или иных систем как стабилизирующих либо дестабилизирующих менялись - это касается и тяжёлых МБР с разделяющимися головными частями, и крылатых ракет воздушного базирования, и гиперзвуковых планирующих крылатых блоков. Эти изменения не следует сводить исключительно к тезисам в духе «все наши вооружения - стабилизирующие, все ваши - дестабилизирующие», пусть они порой и отражают реальность весьма точно. Выработать общее понимание «что такое хорошо и что такое плохо» в сфере СС, скорее всего, не получится. Но ценность диалога в сфере СС, в том числе многостороннего, заключается в возможности чуть лучше понять логику контрагента. В полной мере это касается и ядерной «пятёрки», и более широких форматов взаимодействия. Конечно, собрать общий глоссарий для этого - исчезающе малое достижение, тем более в условиях существования нарративов в духе «стратегического (!) поражения России». И всё же формальные каналы для обсуждения СС крайне важны.
Для долгосрочного мирного сосуществования в столь сложной мировой системе недостаточно понимать «настоящие красные линии» контрагентов и избегать их пересечения. Требуются юридически обязывающие ограничения, определяющие, что и с чем можно делать в стратегической сфере.
 Такие ограничения могут касаться и стратегических арсеналов, и географии учений, и развёртывания соответствующих сил и средств. А их обеспечение предполагает в том числе реальные меры взаимной транспарентности. На сегодняшний день продолжает действовать несколько режимов уведомлений о пусках ракет большой дальности, что само по себе неплохо, но крайне мало. Как указано выше, количество дестабилизирующих факторов растёт, и в условиях разгорающейся гонки вооружений, в том числе стратегических, тенденции будут только усиливаться. Стратегическое сообщество обязано найти способ помочь своим государствам укрепить собственную стратегическую безопасность без подрыва безопасности окружающих, и здесь понятие «стратегическая стабильность» во многом перекликается с красивой, пусть и несколько избитой, формулой «равной и неделимой безопасности», оставаясь при этом более строгим и - не побоимся этого заявления - измеримым явлением [11] . Автор: Дмитрий Стефанович, научный сотрудник Центра международной безопасности Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН (ИМЭМО РАН)
Кризис контроля над вооружениями
Ольга Александрия, Александр Савельев
Попытки расширенного толкования стратегической стабильности приводят к размыванию этого понятия, лишают его изначально заложенной конкретики и в целом ведут к деградации данной концепции.
Подробнее

Цифровые вассалы и суверены

В 2025 г. Владимир Путин заявил о достижении Россией полного цифрового суверенитета, подчеркнув, что таковым обладают только три государства в мире - Соединённые Штаты, Китайская Народная Республика и Россия [1] . Ранее, в сентябре 2025 г., первый заместитель главы президентской администрации Сергей Кириенко также публично затрагивал данный вопрос, отмечая, что число стран, обладающих полнотой цифрового суверенитета, значительно меньше числа стран ядерного клуба [2] . Данные заявления обнаруживают черты секьюритизирующего хода в том смысле, как его понимают Барри Бузан, Оле Вэйвер и Жаап де Вильде [3] : притязание на обладание цифровым суверенитетом имплицитно конструирует ситуацию, в которой он может быть утрачен, и тем самым обосновывает необходимость экстраординарных мер для его защиты. Как будет показано ниже, действия иностранных держав - развитие технологий прямого спутникового доступа, экстерриториальное давление на цифровые платформы, использование контроля над инфраструктурой как инструмента принуждения - способны существенно нарушить контуры контроля, которые государство определяет как признаки цифрового суверенитета [4] . В этой связи мы выдвигаем гипотезу, что для парирования данных угроз необходимо обращение к внешнеполитическим инструментам. Официальное заявление о существовании «интернет-сверхдержав» [5] ставит вопрос, в какой мере контроль над цифровыми технологиями становится фактором, влияющим на структуру международных отношений, и каким содержанием может быть наполнено понимание «цифровая сверхдержава» [6] . С точки зрения исследования вопросов суверенитета данную статью следует считать логическим продолжением публикации Дмитрия Аникина [7] , поскольку она развивает высказанную концепцию множественности суверенности, но через обращение к устоявшимся парадигмам теории международных отношений - структурному реализму, конструктивизму, теории секьюритизации и теории международных режимов. Центральный вопрос, который мы предлагаем для анализа: в какой мере динамика политических, экономических и технологических конфликтов [8] между ведущими цифровыми державами свидетельствует об исчерпанности государственных инструментов контроля цифровой среды? И, соответственно, какие теоретические и практические основания существуют для подтверждения гипотезы о необходимости перевода данной проблематики в сферу внешней политики? В Концепции внешней политики Российской Федерации [9] вопросы защиты интересов России в цифровой среде отражены недостаточно. Рассмотрение цифрового развития как исключительно внутриполитической темы может не позволить России добиться успехов на мировой арене, ведь основные геополитические соперники России, в первую очередь Соединённые Штаты, сохраняют преимущество в развитии цифровых технологий.  

Суверенитет и цифровое измерение

Цифровой суверенитет как понятие требует соотнесения с основными подходами к определению государственного суверенитета. Стивен Краснер выделяет четыре типа суверенитета: внутренний, суверенитет взаимозависимости, международно-правовой и вестфальский [10] . Именно суверенитет взаимозависимости как способность государства контролировать трансграничные информационные потоки оказывается под наибольшим давлением в условиях цифровой трансформации, поскольку по своей природе они трансграничны и трудно контролируемы. Джон Агнью [11] предупреждал об опасности «территориальной ловушки» - отождествления государственного суверенитета с контролем территории. Киберпространство представляет собой наиболее очевидный пример того, что юрисдикция над цифровыми платформами не совпадает с территориальными границами [12] , а попытки восстановить контроль методами блокировок создают риски. Джон Джерард Ругги [13] , анализируя трансформацию понятия территориальности, описал то, что он назвал «расщеплением территориальности»: политическая власть и социальное взаимодействие перестают быть жёстко привязанными к физическим границам, а государства вынуждены иметь дело с силами и факторами, не поддающимися «территориальному решению». Вместо исчезновения суверенитета Ругги отмечал появление «мультиперспективных институциональных форм», в которых авторитет отделяется от исключительной территориальности [14] .
Цифровой суверенитет в этом контексте представляет собой наглядный пример такого «расщепления»: государство стремится восстановить контроль в среде, принципиально не сводимой к физическому пространству, и для этого вынуждено создавать новые, экстерриториальные, инструменты регулирования.
  

Секьюритизация суверенитета в цифровом измерении

Секьюритизация легитимирует применение чрезвычайных мер, выходящих за рамки обычного политического процесса [15] . В рассматриваемом случае референтными объектами выступают различные аспекты государственного суверенитета, а секьюритизирующими акторами - главы государств и высшие чиновники. Конкретные речевые акты варьируются от заявлений Владимира Путина о «трёх странах с полным цифровым суверенитетом» до предупреждения президента Франции Эмманюэля Макрона о недопустимости «цифрового вассалитета» [16] и провозглашения администрацией Дональда Трампа иностранного регулирования американских платформ угрозой суверенитету страны [17] . Все четыре [18] ведущие цифровые державы отстаивают свой цифровой суверенитет, однако конструируют различные референтные объекты, что отражает различия в нормативных позициях и стратегических интересах. США защищают свободу своих платформ от иностранного регулирования, то есть контролируют глобальную цифровую инфраструктуру как элемент суверенитета. ЕС секьюритизирует технологическую независимость и информационную целостность. КНР - идеологическую стабильность, объявляя иностранные платформы источником дестабилизации. Россия отстаивает целостность национального коммуникационного пространства. Различия в референтных объектах определяют различия в способах секьюритизации - от блокировок до персональных санкций против иностранных чиновников, от принудительного разделения компаний до создания альтернативных технологических экосистем.  

Геоэкономика и «оружие взаимозависимости»

Цифровые платформы представляют собой один из наиболее эффективных инструментов геоэкономической конкуренции: они генерируют колоссальные финансовые потоки, контролируют глобальное информационное пространство и обеспечивают доступ к данным, которые всё чаще рассматриваются как стратегический ресурс. Аккумулируя колоссальные финансовые потоки и используя монопольный контроль над инфраструктурой доступа (операционные системы, магазины приложений, облачные сервисы), платформы становятся инструментами экономического воздействия - и одновременно объектами регулирования государством.
Именно экономическая значимость платформ делает их одним из центральных элементов геоэкономической конкуренции.
 Концепция «вепонизированной взаимозависимости» Генри Фаррелла и Абрахама Ньюмана [19] (2019) описывает механизм, посредством которого глобальные сети - финансовые, информационные и инфраструктурные - создают асимметричные преимущества для государств, управляющих ключевыми узлами этих сетей. США, контролируя через свои технологические корпорации инфраструктуру глобального интернета, поисковые системы, операционные системы мобильных устройств, облачные сервисы и системы цифровых платежей, располагают беспрецедентным арсеналом инструментов для использования как «эффекта паноптикума» (возможность наблюдения за трансграничными потоками), так и «эффекта удушения» (возможность отключения от сетей). Эффективность данного арсенала небезгранична: он функционирует в условиях «режимного комплекса» [20] , где действия одного государства неизбежно затрагивают режимы, созданные другими. Именно осознание угрозы применения таких механизмов объясняет стремление к достижению цифрового суверенитета. Технологическое превосходство Соединённых Штатов и контролируемых ими цифровых платформ создаёт угрозу «цифрового удушения», перед лицом которой государственные системы контроля цифровой среды демонстрируют ограниченную эффективность. Страны, оспаривающие цифровую гегемонию США, долго стремились избежать прямой конфронтации, опираясь на механизмы внутреннего регулирования - законодательные ограничения, требования локализации данных, блокировки. Однако нарастающее давление вынуждает их обращаться к инструментам внешней политики. Понятие «структурная власть», предложенное Сьюзан Стрэндж и определяемое как способность формировать среду, в которой вынуждены действовать другие акторы [21] , продуктивно для описания роли транснациональных цифровых корпораций, таких как Apple, Google (Alphabet), Microsoft, X, Telegram или Palantir . Они в значительной степени определяют архитектуру цифрового взаимодействия, правила модерации контента, алгоритмы распространения информации и стандарты обработки данных [22] . Стрэндж предсказывала «отступление государства» перед лицом рыночных сил [23] , однако наблюдаемая динамика демонстрирует обратное: государства пытаются установить контроль над цифровой средой, которая изначально формировалась вне государственного регулирования. Секьюритизация, геоэкономическая конкуренция, борьба за контроль над ключевыми узлами разворачиваются не в нормативном вакууме. Джозеф Най охарактеризовал управление глобальным киберпространством как совокупность перекрывающихся и нередко конфликтующих режимов, регулирующих различные аспекты цифровой среды [24] . Данная концепция позволяет понять, почему попытки акторов решить проблему цифрового суверенитета средствами внутренней политики наталкиваются на ограничения: действия одного государства неизбежно затрагивают режимы, созданные или поддерживаемые другими, - это накладывает ограничения и на возможности США проецировать силу. «Режимная взаимозависимость» создаёт условия для перехода к использованию внешнеполитических инструментов.  

Конструктивистское измерение

В рамках конструктивистского подхода [25] конфликты, связанные с реализацией цифрового суверенитета, разворачиваются не только в материальном, но и в нормативном, а также дискурсивном пространстве [26] . Каждый из рассматриваемых акторов конструирует собственную нормативную позицию, апеллируя к разным ценностным ориентирам. США артикулируют «свободу слова» и свободу предпринимательства; ЕС - защиту персональных данных, «противодействие дезинформации и ненависти» [27] ; КНР - «киберсуверенитет» как элемент государственного управления; Россия - «защиту национального информационного пространства от внешнего вмешательства». При столкновении нарративов все стороны апеллируют к суверенитету, однако вкладывают в это понятие существенно разное содержание, что может рассматриваться как косвенное подтверждение тезиса Джулии Поле и Торстена Тиля [28] о дискурсивной природе цифрового суверенитета. Это понятие функционирует не столько как правовая или организационная категория, сколько как инструмент политической аргументации, наполняемый различным нормативным содержанием в зависимости от позиции и интересов говорящего.  

ЕС и США: регуляторный суверенитет против структурной зависимости

18 ноября 2025 г. в Берлине прошёл специальный саммит Евросоюза по проблемам цифрового суверенитета, в ходе которого Макрон заявил: «Мы не хотим быть цифровыми вассалами США или Китая» [29] . Однако одних заявлений для освобождения от эффектов «удушения» и «паноптикума» недостаточно. Имеющаяся зависимость не может быть преодолена в краткосрочной перспективе, тем более если политическая воля или ресурсы для рывка отсутствуют. Так, глава бельгийского государственного центра кибербезопасности Мигель де Брюйкер считает, что «для Европы интернет уже потерян», а попытки ЕС ограничить ведущие американские цифровые платформы - политика, потерявшая актуальность в условиях, когда необходимо создавать свои конкурентные продукты [30] . Регулирование со стороны Евросоюза заметно влияет на отношения с американскими технологическими корпорациями. Исследование Ассоциации предприятий компьютерной и коммуникационной индустрии ( CCIA ) оценивает потери американских технологических компаний в результате европейского регулирования и специального налогообложения в 97,6 млрд долларов [31] . Если воспользоваться концепцией Дэвида Болдуина [32] , речь идёт о применении инструментов регуляторного давления, оказывающего целенаправленное экономическое воздействие на иностранных акторов. Американским ответом стал переход к политике, которую эксперты окрестили «цифровым меркантилизмом» [33] . Отметим, что в рамках Европейского союза сформирована правовая система, охватывающая практически все сферы цифровизации: комплексная структура защиты персональных данных - GDPR , системное законодательство о регулировании цифровых рынков - DMA и дополняющий его закон о регулировании цифровых сервисов - DSA [34] . Однако эти инструменты - достаточно эффективные для давления на отрасль - исчерпывают себя, достигнув пределов влияния на США, что подтверждается заявлением Макрона о недопустимости цифрового вассалитета и принятием отдельной декларации о цифровом суверенитете ЕС [35] . В Брюсселе достаточно поздно осознали, что цифровой суверенитет не может быть достигнут только совершенствованием регуляторных механизмов - нужны собственные цифровые платформы, сервисы облачных данных, собственные большие языковые модели и другие сервисы ИИ, технологическая инфраструктура. Механизм экстерриториального воздействия европейских норм описан Ану Брэдфорд [36] как «эффект Брюсселя»: глобальные корпорации действуют в соответствии с нормами Европейского союза даже за его пределами. По существу, установление юрисдикции над иностранными платформами по признаку числа пользователей Евросоюза представляет собой попытку выйти из «территориальной ловушки»: государство утверждает контроль не над территорией размещения серверов, куда поступает информация от пользователей, а над аудиторией, находящейся в его границах физически. Именно этот подход стал основным источником конфликта с Вашингтоном. Согласно данным доклада для Европейского парламента, 80 процентов используемых цифровых продуктов, сервисов, инфраструктуры и интеллектуальной собственности созданы за пределами Союза [37] . ЕС фактически не располагает собственными популярными мессенджерами, социальными сетями или маркетплейсами глобального масштаба. Наиболее успешная социальная сеть, созданная в Евросоюзе, - французская BeReal с 40 млн юзеров в месяц [38] , что несопоставимо даже с российской VK , охватывающей 91,8 млн человек ежемесячно [39] . Это означает, что любой значимый для ЕС сетевой дискурс будет происходить исключительно на платформах, созданных за его пределами, реализуя «эффект паноптикума». Дополнительно отметим, что, в терминологии Стрэндж, Apple и Google как владельцы мобильных операционных систем обладают структурной властью [40] над всеми участниками цифровых рынков: любое национальное приложение, мессенджер или сервис существует лишь до тех пор, пока имеет доступ к их экосистеме [41] . Иными словами, зависимость от Соединённых Штатов так же велика, как и в области вооружений, несмотря на наличие в Еврокомиссии вице-президента по цифровому суверенитету (Хенна Вирккунен). Это не останавливает желание европейцев определять нормативные рамки и даже строить планы по запрету близких к Трампу цифровых платформ в случае реального захвата Гренландии [42] . Публичные заявления, регуляторные меры и штрафы в отношении американских компаний со стороны ЕС вызвали резкое недовольство в Соединённых Штатах - не только администрации Трампа, но и некоторых аналитических центров, в частности праволибертарианского Института Катона [43] .
Действия Белого дома демонстрируют, что цифровая сфера является для него одним из приоритетов.
 Показательным эпизодом трансформации отношений Вашингтона и Брюсселя стали санкции против еврокомиссара Тьерри Бретона и четырёх функционеров НКО, связанных с цифровой политикой Евросоюза. В заявлении госсекретаря по этому поводу подчёркнута недопустимость нарушения суверенитета США в киберпространстве [44] . Это проявление «вепонизированной взаимозависимости» [45] : американцы используют контроль над ключевыми узлами глобальной цифровой инфраструктуры для принуждения партнёров - санкции направлены на сохранение такого контроля. Важной деталью является подчёркнутое столкновение нарративов: подвергнутые санкциям главы НКО Centre for Countering Digital Hate, Global Disinformation Index и Hate Aid играют большую роль в реализации европейской политики «противодействия дезинформации» [46] . В Белом доме их деятельность охарактеризовали как «радикальный активизм агентов глобального цензурно-промышленного комплекса» [47] . Такую позицию поддерживает и основатель Telegram Павел Дуров [48] , обвинивший Макрона и Бретона в создании «цифрового ГУЛАГа» [49] . По существу, перед нами два нормативных порядка: если американцы апеллируют к свободе слова и недопустимости её ограничения, то европейцы - к недопустимости распространения ненависти и дезинформации в сети [50] . Американцы прибегают к персональным санкциям, тогда как Евросоюз отвечает штрафами и регуляторными предписаниями. ЕС подкрепляет свою аргументацию законами, принятыми большинством в Европарламенте [51] . В рамках изучения этой ситуации для нас важно в первую очередь зафиксировать линии конфликта, нарративы и инструменты, которые используют стороны, а не установление их правоты, тем более что Европейский союз манипулирует вопросами суверенитета так же легко, как и Соединённые Штаты, однако эти манипуляции теперь не всегда синхронны.  

КНР и США: TikTok и геоэкономическое принуждение

Пекин давно взял курс на цифровую автономию, выстроив систему контроля над внутренним информационным пространством. Фокус на обеспечении внутреннего спроса и приоритет производственной экономики сместили внимание крупного бизнеса на развитие рынка маркетплейсов. Китайские социальные сети, такие как Weibo, QQ, Xiaohongshu, Bilibili , за пределами КНР практически отсутствуют - частично по причине регуляторных издержек, частично в силу культурных и языковых барьеров. -начимым исключением является TikTok (1,59 млрд пользователей на начало 2025 г. [52] ) и маркетплейсы, которые изначально поддерживались государством. Китай - крупнейший в мире внутренний рынок онлайн-торговли [53] и стремительно завоёвывает мировые рынки B2C («бизнес для потребителя», когда компании продают товары или услуги конкретному потребителю напрямую) торговли [54] . Конфликт вокруг TikTok - «зеркала» китайской платформы Douyin для международного рынка - особенно показателен: из глобальной аудитории в 1,59 млрд пользователей 135 млн приходятся на Соединённые Штаты. Ещё во время первого президентского срока Трамп грозился заблокировать TikTok и, вернувшись в Белый дом в 2025 г., вынудил компанию согласиться с требованием выделить американский филиал в самостоятельное юридическое лицо под местным управлением. Представляется, что уступка Китая в отношении TikTok обусловлена приоритетностью сохранения доступа к американскому рынку цифровой рекламы и потребительского контента, однако маловероятно, что она повторится в отношении маркетплейсов, имеющих стратегическое экономическое значение для КНР. В контексте маркетплейсов можно говорить о том, что Пекин обладает потенциалом применения инструментов, аналогичных описанным Фарреллом и Ньюманом: контроль над глобальными цепочками B2C -торговли создаёт рычаги экономического давления [55] . Внешнее информационное пространство пока играет для Китая второстепенную роль, однако давление на китайские компании за рубежом (пример TikTok ) вынуждает Пекин принимать внешнеполитические решения. Из этого мы делаем вывод, что изоляция внутреннего информационного пространства не устранила необходимость обращения к инструментам внешней политики.  

Россия: технологическая автаркия и дилемма контроля

Российская Федерация значительно раньше, чем Европейский союз, столкнулась с зависимостью национального сегмента интернета от зарубежных цифровых платформ и стремилась к формированию пула национальных решений. В отличие от ЕС доля российских цифровых платформ даже до массовых блокировок иностранных ресурсов была весьма значительной. «Яндекс» в 2022-2023 гг. на рынке онлайн-поиска занимал долю 49,23 процента против 47,48 процента у Google , конкурируя практически наравне при несопоставимом уровне инвестиций и без опоры на ограничительные меры против иностранных компаний [56] . VK сохраняла лидерство как ведущая российская социальная сеть [57] . Российские маркетплейсы в 2021 г. занимали 62 процента рынка онлайн-торговли [58] . В этом смысле слова президента России о цифровом суверенитете имеют основания. Однако цифровой суверенитет следует понимать шире, в том числе в контексте описанных «эффекта удушения» и «эффекта паноптикума» [59] . Не пытаясь охватить все нюансы борьбы России с США и ЕС за контроль над собственным киберпространством, важно отметить беспрецедентный уровень этого конфликта. Цензура против российских официальных ресурсов и государственных СМИ проявляется в многочисленных случаях блокировки российских СМИ на западных платформах и в юрисдикциях ЕС в 2022-2023 годах [60] . Эти процессы начались задолго до СВО [61] . Вопрос о возможности нормализовать отношения России с технологическими гигантами остаётся открытым [62] . Не вполне понятно, как разрешить вопрос о признании деятельности компании экстремистской или о том, что сумма неустойки за неисполнение судебных решений о восстановлении YouTube -аккаунтов ряда российских телеканалов (включая «-везду», «Первый канал», ВГТРК, НТВ, RT и др.) превысила размер всей мировой денежной массы [63] . Ситуация идёт к построению «технологической автаркии» [64] . С 2016 г. блокировке или замедлению подвергались LinkedIn, Telegram, Twitter (X), Facebook, Instagram [65] , YouTube, Signal, Discord, Viber, WhatsApp [66] , Roblox, FaceTime, Snapchat . Официальные лица убеждены, что текущий подход - правильная форма принуждения к исполнению законодательства [67] . Однако на практике каких-либо значимых признаков изменения поведения иностранных платформ с февраля 2022 г. практически нет. Единственный пример - случай с детской платформой Roblox , аудитория которой в России достигала 18 млн человек [68] . Блокировки приводят к росту недовольства - только в отношении Roblox главе Лиги безопасного интернета Екатерине Мизулиной поступило 63 тыс. писем от детей и их родителей, которые она перенаправила в РКН [69] . Недовольство блокировками Telegram значительно выше [70] . Жёсткость ограничений достигает того уровня, который порождает непредвиденные последствия для национальной цифровой инфраструктуры: массовое замедление и перебои в работе сервисов затрагивают в том числе отечественные платформы, что усиливает общественное недовольство [71] . -десь обнажается нарастающий разрыв между секьюритизацией суверенитета и эффективностью экстраординарных мер, принимаемых для его обеспечения: угроза определена как экзистенциальная, чрезвычайные меры формально легитимированы, однако их действенность вызывает серьёзные сомнения, а неконтролируемые побочные эффекты - эмиграция специалистов, рост недовольства, технологическое отставание - создают новые угрозы безопасности и дискредитируют соответствующие решения властей. Необходим поиск альтернативных, в том числе внешнеполитических, инструментов, так как попытки сохранения текущего курса создают непредсказуемые и парадоксальные издержки - такие, например, как закупка VPN -сервисов для администраций ряда российских регионов [72] .  

Исчерпанность государственных инструментов контроля

Как показывает даже относительно краткое описание наиболее острых конфликтов, связанных с борьбой за цифровой суверенитет, пространство для решения этих противоречий инструментами внутренней политики сужается. В ЕС регуляторный арсенал достиг потолка эффективности, не создав условий для возникновения собственных платформ. В России блокировки порождают неконтролируемые побочные эффекты. Пекин, защитив внутренний рынок из относительно комфортной позиции, обнаружил, что давление на его компании за рубежом требует ответа на внешнеполитическом уровне. Попытки Соединённых Штатов навязать собственные нормы за пределами национальной юрисдикции встречают нарастающее сопротивление.
Фактически все указанные стороны находятся в состоянии острого конфликта по линии Восток - -апад, а при администрации Трампа и по линии США - ЕС.
 -еркальность применяемых мер наглядно демонстрирует парное сопоставление двух кейсов. Соединённые Штаты прибегли к принудительному разделению TikTok - чрезвычайная мера по защите информационного потребления 135 млн американских пользователей от контроля иностранной державы. TikTok и ранее номинально действовал в американской юрисдикции [73] ; суть изменения в том, что Вашингтон добился передачи управления американским инвесторам, установив реальный контроль, который ранее был недоступен. Россия, реагируя на аналогичную угрозу, заблокировала платформы Meta [74] . Однако США допустили работу TikTok в США, установив над ним национальный контроль; Россия, заблокировав Facebook и Instagram , утратила возможность проецировать свой контент и своё видение на глобальную аудиторию этих платформ, не получив сопоставимой по охвату национальной альтернативы [75] . Показателен и кейс Telegram , замедление которого в России вызвало критику военных блогеров, чиновников и предпринимателей [76] . Асимметрия исходов объясняется различием в переговорной силе: Вашингтон контролирует ключевые узлы инфраструктуры, что позволяет ему навязывать условия, тогда как Россия вынуждена прибегать к методам изоляции, не располагая сопоставимыми инструментами принуждения.
Для России конфликт носит наиболее острый характер. Его решение определит перспективы российского цифрового рынка и технологий.
 Неблагоприятный исход может стать источником внутриполитической нестабильности в случае реализации сценария, при котором последовательные запреты иностранных сервисов приводят к полной утрате возможности проецировать национальный контент и нарративы, к прекращению цифровой коммуникации российских граждан с внешним миром, к самоисключению из глобальной повестки и дискурса в цифровой среде. В частности, текущий подход к внешнеполитическому взаимодействию определён п. 30 Концепции внешней политики и сводится к обеспечению «безопасного и стабильного функционирования и развития информационно-телекоммуникационной сети "Интернет" на основе равноправного участия государств в управлении данной сетью и недопущению установления иностранного контроля над её национальными сегментами». Представляется, что такое целеполагание, во-первых , недостаточно конкретно, а во-вторых , несколько устарело. По сути, это воспроизведение логики Федерального закона от 1 мая 2019 г. № 90-Ф- (известного как закон о «суверенном рунете») [77] . Если в 2019 г. сценарий внешнего отключения российского сегмента интернета был вероятен, то после принятия соответствующих технических мер акцент угроз сместился. «Основы государственной политики РФ в области международной информационной безопасности» рассматривают значительное число угроз преимущественно криминального характера [78] . Фактически документ составлен так, чтобы итогом работы по его реализации стала Конвенция ООН, принятая в декабре 2024 г. [79] , то есть номинально данный вопрос тоже закрыт. Тем не менее негативные сценарии не исчерпываются только угрозами криминального характера или попыткой внешнего отключения рунета. Один из наиболее вероятных сценариев - вариант, в котором блокировки приводят к деградации связности российского сегмента интернета с мировой сетью. Даже полное отключение теряет практический смысл в условиях появления технологий прямого спутникового доступа, нарушить работу которых технически невозможно. Январские волнения в Иране, в которых немалую роль сыграло предоставление компанией Starlink услуг пиратского подключения к сети, показывают, что в критических сценариях США будут готовы активировать необходимые технологии в отношении любого государства. Соответствующая риторика Госдепартамента звучит даже в отношении Великобритании [80] . Параллельно американцы усиливают свои возможности: Starlink активно развивает технологию космической связи Direct-to-cell, которая не требует каких-либо терминалов или спутниковых тарелок - подключение идёт напрямую от смартфона с поддержкой LTE к спутнику [81] . Смартфонов, не поддерживающих LTE , на рынке нет более 15 лет. Доля стандарта связи LTE в российских сотовых сетях превышает 96-97 процентов [82] . Подавление такой технологии доступа потребует либо глушения всех диапазонов сотового сигнала LTE/5G [83] , либо массовых проверок мобильных устройств [84] . По существу, технология Starlink Direct-to-cell - новая разновидность «оружия взаимозависимости», значительно усиливающая «эффект паноптикума» и создающая принципиально новый механизм «эффекта проникновения». Развитие собственных спутниковых систем связи в России пока не создаёт сопоставимых возможностей [85] . Технология Starlink Direct-to-cell иллюстрирует тезис о «расщеплении территориальности»: канал доступа перестаёт ограничиваться территорией, подконтрольной национальному регулятору, и государство утрачивает контроль не потому, что его оспаривает другое государство, а потому, что сам механизм связи выходит за пределы наземной инфраструктуры. Для новых российских территорий рассмотренный сценарий уже требует прямой реакции, поскольку в 2026 г. Starlink активирует доступ к мобильному интернету с помощью технологии Direct-to-cell на Украине [86] . Это неизбежно потребует обсуждения в ходе переговоров по украинскому урегулированию. Отметим, что в декабре 2025 г. Россия собирала неформальную встречу Совбеза ООН, на которой было обозначено требование к сервисам спутниковой связи уважать суверенитет государств [87] . Данная инициатива представляет собой попытку создания основ международного режима регулирования спутниковой связи. Однако для её успеха нужна широкая международная поддержка в сочетании с давлением на компанию SpaceX .  

Направления институционализации

Ни одна держава не может разрешить конфликты, связанные с защитой цифрового суверенитета, исключительно внутриполитическими средствами. Описанный выше «режимный комплекс» задаёт рамку для понимания, в каких институциональных формах может осуществляться переход к внешнеполитическим инструментам [88] . Формирование целостного режима затруднено противоречиями между многосторонней и мультистейкхолдерной моделями управления интернетом - последняя предполагает участие всех заинтересованных сторон, включая негосударственных акторов [89] . Россия и КНР последовательно выступают за многостороннюю модель, в то время как Соединённые Штаты и (с оговорками) Европейский союз поддерживают мультистейкхолдерный подход. Най отмечал, что эволюция режимного комплекса - находящегося на полпути между единой когерентной правовой структурой и полной фрагментацией - является наиболее вероятным сценарием [90] . Однако динамика явно смещается в сторону фрагментации. В том числе в силу реакции государств на внешние вызовы посредством внутриполитических инструментов обеспечения цифрового суверенитета [91] . Проведённый анализ позволяет сформулировать ряд практических предложений, которые могут быть положены в основу нового направления внешней политики. Во-первых , на переговорах с США целесообразно поднять вопрос о будущем работы американских цифровых платформ в России. Существует вероятность, что американцы поднимут его сами, однако необходимо заранее понимать, что технологическое преимущество Соединённых Штатов создаёт значительную асимметрию переговорных позиций. Блокировки иностранных платформ могут рассматриваться как инструмент частичной компенсации этой асимметрии, а акцентирование потерь американских компаний от невозможности работать на российском цифровом рынке - как элемент переговорной позиции, соответствующий текущей логике Москвы. Во-вторых , необходимо усиление практического взаимодействия со странами БРИКС+ и ШОС, в том числе описывая на международном уровне негативные сценарии развития регулирования интернета и риски, возникающие при обеспечении цифрового суверенитета только методами блокировок. В рамках такой работы возможно продвижение российских и китайских цифровых платформ как альтернативы американским, обеспечение их выхода на рынки стран БРИКС, обмен опытом и компетенциями. Речь идёт о формировании альтернативного режимного комплекса, в терминологии Ная, - не универсального, но регионального, способного обеспечить хотя бы минимальный уровень кооперации и выработки общих стандартов. В-третьих , наиболее сложной видится задача противодействия дискредитации российской культуры, языка, истории и скоординированному преследованию российских пользователей на иностранных платформах. Обеспечить влияние на модерацию иностранных платформ возможно, но лишь при условии успешной реализации международной кооперации в области цифрового регулирования. На данный момент эта задача не сформулирована должным образом и не решается на институциональном уровне. В-четвёртых , целесообразно расширить перечень направлений сотрудничества в правовой сфере: поднять на площадках СНГ, ШОС и БРИКС+ вопрос о необходимости внести изменения в Конвенцию ООН по киберпреступности, чтобы включить положения о взаимной помощи в преследовании организаторов кампаний, направленных на ведение информационной войны, пропаганду терроризма, разжигание межнациональной и межрелигиозной ненависти. В-пятых , инициировать на уровне БРИКС+ и ШОС создание постоянного механизма консультаций по вопросам управления киберпространством - прообраза международного режима, который мог бы стать альтернативой западной модели. Угроза создания неподконтрольной государству инфраструктуры доступа к интернету актуальна не только для России: упомянутые выпады в адрес Великобритании, угрозы в отношении Ирана [92] могут свидетельствовать о том, что США готовятся к активации соответствующих технологий в любой стране, обозначенной как создающая угрозы для американских цифровых платформ.
Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ (HSE-BR-2025-001).
Автор: Евгений Дискин, кандидат юридических наук, ведущий научный сотрудник Международной лаборатории цифровой трансформации в государственном управлении ИГМУ Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
Холодная война как принцип: неожиданное завершение?
Тимофей Бордачёв
Если ядерное устрашение перестаёт играть роль универсального регулятора отношений великих держав, неизвестно, что может стать гарантией стратегической стабильности - силой, заставляющей государства соблюдать неписаные правила игры.
Подробнее

Прелести многообразия: «тёмный поворот» в теории международных отношений

Сложно найти международную конференцию за последние 25 лет, где тезис о том, что мировой порядок находится в кризисе, не прозвучал бы хоть раз. Впрочем, об этом говорили и в 1993-м, и в 1986 годах. Мощным импульсом к дискуссиям стала операция НАТО против Югославии в 1999 г., предпринятая без санкции ООН. Новую актуальность тезис приобрёл с началом конфликта на Украине, когда вульгаризация дипломатии, «преднамеренно-непреднамеренные» утечки информации, замораживание финансовых активов без объявления войны и подрывы газопроводов стали почти нормативными приёмами внешней политики. Они вытеснили из поля зрения общественности нюансы дипломатической работы и технические стороны отношений между государствами. Утверждение же, что в кризисе находится сама наука о международных отношениях, вряд ли заинтересует кого-нибудь, кроме сообщества профессиональных международников, занимающихся не только своей узкой темой, но и проблемами научного познания в целом. Регулярно появляющиеся статьи о кризисе МО как дисциплины и о проблемах с теорией если и обсуждаются, то в тесном кругу специалистов. Тем не менее автор настоящей статьи решил внести свою лепту, исходя из запроса на «философию сложности», всё чаще звучащего в речах политиков и учёных. Эта статья - не заявка на новую теорию международных отношений. Скорее наброски для очерчивания самых общих контуров модели научной деятельности, альтернативной той, которая доминирует в отечественной науке о международных отношениях. Речь идёт о смене оптики, а не о создании полноценной теории, объясняющей и позволяющей прогнозировать поведение акторов. Эту парадигму автор и его коллеги в рабочем порядке назвали системно-интегральным подходом (СИП). Почему - станет понятно далее. Автор исходит из того, что кризис в науке о МО вызван проблемами на двух уровнях: эпистемологическом и онтологическом (внутри самих теорий) и социальном (внутри научного сообщества).  

Проблемы больших теорий

Принято выделять четыре большие теории: реализм, либерализм, конструктивизм и марксизм. Все они подразделяются на множество вариаций, а некоторые отличаются от других изводов той же теории настолько сильно, что зачастую подвергаются критике в рамках направления, к которому формально принадлежат. В силу исторических причин и региональной специфики популярность этих теорий различается в зависимости от региона. В Соединённых Штатах доминирует либералистский подход, в -ападной Европе - конструктивистский; в России и в большинстве стран бывшего «второго» и «третьего» мира доминирующим оказался реалистский подход во всём его разнообразии, включая геополитику. Марксизм, пожалуй, не преобладает сейчас в чистом виде нигде. Нередко оспаривается даже его статус актуальной большой теории. Доминирование не означает отсутствие альтернатив: так, в США есть влиятельная реалистская традиция, в ЕС - либералистская и неомарксистская, среди российских учёных-международников немало приверженцев конструктивизма и марксизма в разных вариациях. Под доминирующей теорией в данном случае подразумевается та, которая наиболее популярна в экспертном и политическом сообществе и которой уделяется основное внимание при подготовке кадров для внешнеполитических ведомств и экспертного пула. Любая теория должна в идеале выполнять три функции: объяснительную, прогностическую и рекомендательную, то есть создавать непротиворечивую картину мира, которая позволяет объяснять происходившие ранее и происходящие в данный момент события; прогнозировать развитие событий в будущем; выстраивать конкретную эффективную модель поведения. Ни одна из имеющихся сейчас теорий в полном объёме этому не соответствует. Объяснительная функция обязательна: без неё теория не может оформиться в принципе. Она неизбежно подразумевает абстракцию и редукцию: часть явлений и процессов отбрасываются как маловажные, выделяются наиболее значимые, на базе которых формируется модель. Эта модель должна, в соответствии с представлением Карла Поппера, быть фальсифицируемой - то есть иметь возможность экспериментального опровержения; в соответствии с подходом Имре Лакатоса - обеспечивать приращение знания за счёт предсказательной силы. Но если она перестаёт это делать и концентрируется на самосохранении за счёт «лимитрофного пояса» вспомогательных гипотез, её дальнейшее развитие нерационально.
В социальных науках проверка на фальсифицируемость затруднена. Это связано с невозможностью поставить серию экспериментов в лабораторных условиях, гарантировав повторяемость явления.
 Даже если социальный эксперимент удаётся провести, его чистоту всегда можно оспорить: каждый человек и человеческое сообщество уникальны, обладают собственным опытом и набором знаний, и даже если эксперимент будет проведён в том же месте и с участием тех же персонажей, условия его будут отличаться - как минимум у всех участников имеется опыт, полученный при предыдущем эксперименте. Идентичные действия никогда не дадут идентичных результатов. Так как результаты любого опыта легко подвергнуть сомнению (и, следовательно, критерий Поппера невыполним), то в социальных науках любая теория умирает медленнее, чем в естественных. Большие теории могут предсказать наступление события в неопределённом будущем, но не могут указать даже приблизительно, когда конкретно сценарий осуществится. Это напоминает остановившиеся часы, показывающие правильное время дважды в день. Практическая ценность таких прогнозов минимальна. Предположим, мы имеем прогнозиста, опирающегося на положение наступательного реализма о том, что субъекты анархической системы склонны действовать агрессивно, защищая свои интересы, поэтому государство А сможет объявить войну государству Б, если интересы государства А будут затронуты. Без привлечения эмпирических данных вероятность того, что этому прогнозисту удастся предсказать момент начала войны, будет равна 50 процентам. Любое привлечение эмпирических данных (дислокация сил на границе, заявления сторон, утечки информации из высоких коридоров) повышает точность предсказания. Возникает вопрос о необходимости большой теории как таковой, если предсказания о начале войны всё равно делаются на основе эмпирических данных. Как отметил, проанализировав результаты программы экспертного прогнозирования, заведующий кафедрой прикладного анализа международных проблем МГИМО МИД России Игорь Истомин, «теоретики очень не любят прогнозировать - и не любят, когда их заставляют это делать» [1] . В идеале эмпирический материал должен служить базой, на которой строится теория, а не наоборот. Набор эмпирических материалов без теории позволяет прогнозировать политический курс конкретной страны, а большие теории без эмпирических данных - нет. Нынешние большие теории не отвечают ни запросам политиков, требующих обеспечить практическое прогнозирование, ни критерию Лакатоса, требующему от теории предсказать появление новых факторов или типов поведения в рамках мировой политики (как структурный реализм не смог предсказать распада биполярной системы, а либеральный институционализм - снижения роли международных институтов). Таким образом, существующие большие теории скорее препятствуют, чем способствуют научному прогрессу. Третья, рекомендательная, функция должна базироваться на результатах прогноза. Однако в силу отсутствия возможности прогнозирования рекомендация оказывается производной от первой функции, то есть базируется на аксиоматических утверждениях, правильность которых подкрепляется пристрастно отобранными историческими примерами, относящимися к разным эпохам (и, как правило, трактуемым довольно односторонне - достаточно вспомнить Грэма Аллисона с его «Ловушкой Фукидида»). Учитывая, что любая теория, формируя объяснительную схему, отбирает только те факты, которые ей соответствуют, создаётся самоподдерживающаяся модель, без труда доказывающая собственную правильность.
В результате большие теории международных отношений всё дальше уводят познание в область ненаучного, религиозно-мифологического «созерцания» мира.
 Они предлагают онтологическую модель и формулируют рекомендации, основанные на её ключевых положениях. Отсутствие возможности прогнозирования приводит к тому, что, когда речь заходит о столь важной теме, как вероятность начала войны, теоретики могут дать только самые общие рекомендации: либо укреплять военную мощь государства, либо дожидаться долгосрочных институциональных изменений в лагере противника, либо (с большим риском) игнорировать угрозу. В России, которая заимствовала западные теории с запозданием, сохранив большое число опытных регионоведов, разрыв между теоретиками и эмпириками ещё заметнее. Многие российские регионоведы прогнозируют события в странах, которые изучают, с опорой на «интуицию» (которая, по сути, представляет собой накопленный опыт и знания о политических процессах в исследуемых странах и регионах), вообще не привлекая большие теории. То, что многие западные регионоведы поступают аналогичным образом, позволяет сказать, что проблема системная.  

Проблема с сообществом международников

Слабость прогностической функции больших теорий, как представляется, очевидна большинству учёных-международников. Чтобы не допустить коллапса парадигмы, они прибегают к различным решениям. Первое , более изысканное, состоит в легализации эпистемологического разрыва. -аявляется, что у больших теорий есть конкретные задачи, и что они в принципе не предназначены для прогнозирования. Таким образом, международники прибегают к позиции, которую Джон Хиггс [2] определил как «мультимодальный агностицизм»: реальность объясняется путём применения множества моделей, подчас противоречащих друг другу. Теория в этом случае привлекается, как правило, для придания дополнительной наукообразности и легализации в эпистемическом сообществе данных, выкладок и результатов анализа, полученных при помощи инструментария, не относящегося к большим теориям. Второе - создание нового извода большой теории, который включал бы заимствованный у других теорий и наук методологический инструментарий, позволяющий делать прогнозы. Типичный пример - неоклассический реализм, объясняющий нелогичное с точки зрения неореализма поведение акторов наличием интересов и действий внутригосударственных институтов, элитных групп и других факторов. Однако эти вариации изначально имманентно ограничены - они вынуждены схоластически балансировать между запретом на выход за рамки большой теории, который неизбежно навлечёт на них критику сторонников методологической строгости, и необходимостью прибегать к методологическому плюрализму, чтобы обеспечить прогнозирование в принципе. Причины фундаментальной ригидности научной мысли лежат прежде всего в истории науки о международных отношениях. Как и всякая другая дисциплина, она возникла как продукт деятельности интеллектуалов, живших в определённых экономических, политических, культурных условиях. Наука о МО зародилась в последней трети XIX века и поначалу развивалась в рамках рационалистической картины мира, увлечения идеями стадиальности исторического процесса (следовательно, и процесса международного взаимодействия), наличия объективных социальных законов. Основными акторами в этих рамках являются цивилизованные государства (соответствующие оформлявшейся в те годы идее государств-наций), имеющие объективные национальные интересы.
Тогда же на базе идей, унаследованных со времён Ренессанса и Просвещения, сложился взгляд на учёных-международников как на наставников монархов и президентов, призванных менять мир к лучшему. Это определило архитектуру башни из слоновой кости, в которой наука о международных отношениях пребывает и по сей день.
 Другие социальные науки за последнее столетие в той или иной мере пережили то, что можно назвать «тёмным поворотом»: осознание того, что деятельность человеческих обществ и отдельных личностей не исчерпывается и даже не определяется разумными соображениями, что мир устроен отнюдь не рационально, развивается не в соответствии с объективными законами в западноевропейском понимании. В философии наиболее яркими представителями этого течения в последние десятилетия являются Юджин Такер [3] , Бен Вудард [4] , Тимоти Мортон [5] и другие; в антропологии - Эдуардо Вивейруш де Кастру [6] и Эдуардо Кон [7] ; в социологии таковыми можно считать представителей «социологии неравенства», в экономике - тех, кто стремится исследовать неформальные практики. Всех их определяет стремление выйти за рамки привычных исследовательских полей, изучать пугающую реальность во всей её полноте. Наука о международных отношениях как часть социальной теории тоже пережила в своё время что-то подобное «тёмному повороту», хотя и другого рода, предлагающий столь же рациональный, но альтернативный взгляд. Более того, одна из больших теорий, марксизм, изначально являясь его продуктом, вместо исследования взаимоотношений государств концентрировалась на исследовании классов и анализе природы общественных отношений. Этот «тёмный поворот» окончился неудачей: марксизм в чистом виде не утвердился на сколь-нибудь долгий срок даже в Советском Союзе, и советские учёные послесталинского периода всё активнее заимствовали западные модели, прикрывая их фиговым листком ссылок на Маркса и Энгельса. Неудивительно, что после поражения в холодной войне и краха марксизма советского образца российские мейнстримные международники охотно приняли то, что им представлялось идеологией победителей, то есть реализм и его геополитическое направление, как своего рода антимарксизм на замену не оправдавшей себя идеологии. До определённого момента реализм как теория вполне отвечал задачам, которые ставились перед международниками политическими элитами, пытавшимися преодолеть кризис и вернуть Россию в число великих держав. Традиционная марксистская лексика, всё чаще звучащая сегодня из уст отечественных политиков и чиновников, возможно, свидетельствует о том, что созрели условия для нового «тёмного поворота», который совместил бы достоинства марксистского анализа и достижения «тёмного поворота» в других социальных науках. Ему способна помешать уже отмеченная ригидность научной среды, которую можно описать в рамках концепции «научных банд» Томаса Шеффа [8] . «Банды» разделены географически, о чём упоминалось в начале статьи, и печальна судьба теории, не относящейся к числу доминирующих или системно-альтернативных. В этом случае она воспринимается как маргинальная, попадает в своего рода «слепую зону», оставаясь достоянием немногих теоретиков, чьи работы оцениваются большинством коллег в лучшем случае как чудачество. В России жертвами такой «теоретической слепоты» стали феминистская теория МО, функционализм, FPA и множество социологических теорий, включая историческую социологию международных отношений. Спасением от забвения служит мимикрия: к примеру, мир-системная теория легализовалась как извод марксизма, именно так она чаще всего преподаётся в России и за рубежом, хотя это независимая концепция, обладающая собственной онтологией. Таким образом, кризис в поле международных исследований определяется как проблемами с самими большими теориями, не способными выполнить одну из ключевых задач, которые перед ними ставятся, так и застоем в интеллектуальном поле сообщества международников. Чтобы преодолеть этот кризис, необходима парадигма, выстроенная на принципиально иных основах: приоритет в ней должны иметь эмпирические данные, анализируемые через призму теорий среднего уровня, которые позволят делать прогнозы и, опираясь на их результаты, давать рекомендации. А общую теоретическую рамку будут задавать основные онтологические положения, играющие роль теорий верхнего уровня.  

Философия и онтология

Определяя философский базис парадигмы, имеет смысл исходить из практических задач, стоящих перед исследователем. Это, в свою очередь, означает, что набор философских подходов, допустимых в рамках СИП, достаточно широк - от диалектического материализма до нейтрального монизма Уильяма Джеймса и Бертрана Рассела и объектно-ориентированной онтологии Грэма Хармана. Главное, что требуется от философии в данном случае - признание реальности физического бытия, согласие с тем, что человек представляет собой и биологическое, и общественное существо, а любая идея не существует в отрыве от её носителя, но опосредуется и трансформируется им. Это означает отказ от любых форм спиритуализма, несовместимых с нынешним состоянием научного знания. Ключевые онтологические принципы СИП - системность и комплексность. Системность означает, что современная мировая политическая реальность определяется как система, имеющая собственную структуру и специфику взаимодействия акторов.
Принцип системности должен соблюдаться неукоснительно.
 В его рамках любой актор системы любого уровня - от социологического до биологического, сам по себе представляет систему, которую возможно редуцировать до фундаментальных частиц или расширить до размеров вселенной. В соответствии с принципом холизма для каждой системы характерна эмерджентность: её элементы образуют новое системное качество, что не позволяет свести свойства системы исключительно к свойствам элементов. Системы многообразны, каждая обладает набором свойств в зависимости от составляющих её элементов, их задач и природы связей между ними, поэтому свойства биологической системы отличаются от свойств социальной. Комплексность подразумевает, что любая система является сложной и состоит из множества разнородных акторов, исполняющих разные функции и преследующих разные цели, то есть является гетерархической. В ней наличествуют как пересекающиеся, так и не взаимодействующие друг с другом напрямую структуры управления. В гетерархической системе сосуществуют множественные иерархии, различные типы сетевых структур с разной степенью связности. Если определение биологических акторов внутри системы вряд ли вызовет вопросы, то для определения социальных акторов в рамках СИП предлагается использовать термин «политии» в определении Фергюсона и Мансбаха: сообщества, обладающие коллективной идентичностью, организованные при помощи институционализированных социальных отношений, обладающие иерархией и имеющие возможность мобилизовать ресурсы для достижения той или иной цели [9] . В практическом смысле это означает, что существующая мировая политическая система воспринимается, во-первых , как состоящая из множества разнородных и разноуровневых акторов, которые не ограничиваются государствами, но включают также всё множество социальных и иных элементов, так или иначе взаимодействующих в международном поле (ТНК, торговые сети, религиозные организации, повстанческие движения, непризнанные государственные образования, финансовые структуры, диаспоры, социальные группы, бюрократические учреждения, отдельные персоналии и т.п.). Все акторы преследуют собственные цели, далеко не всегда заключающиеся в обеспечении безопасности или борьбе за власть. Во-вторых , каждый из этих акторов, в свою очередь, представляет собой аналогичную гетерархическую систему. В-третьих , все они находятся друг с другом в различных отношениях, несводимых к иерархическим или анархическим. Наконец , система является динамической и находящейся в состоянии детерминированного хаоса. Чтобы понять, как работает предложенная онтология, рассмотрим в качестве примера государство. В рамках СИП государство воспринимается, с одной стороны, как один из акторов системы международных отношений; с другой - как система, в свою очередь состоящая из акторов, взаимодействие которых создаёт новое качество государства. Интересы и деятельность этих агентов не определяются границами государства как системы: они могут действовать в поле международных отношений одновременно и в рамках, и вне государства, взаимодействуя друг с другом напрямую и преследуя не только государственные, но и личные интересы.  

Эпистемология

Обозначенные выше онтологические и философские принципы предусматривают соответствующую эпистемологию. Базовым для неё является, во-первых , однозначное утверждение науки о МО в поле социальных наук; во-вторых , стремление к сциентизму и отказ от неверифицируемых методами социальных наук концепций и гипотез. Объектом изучения науки о международных отношениях являются международная система, её свойства и элементы во всём их многообразии; предметом - взаимодействие между этими элементами, характер их, причины действий элементов и их влияние на отношения между элементами и систему в целом. Социологичность науки о МО означает, что для анализа объектов может и должен применяться весь спектр методов социальных наук, включая антропологию, психологию, социологию, экономику, политологию и другие. Соответственно, основой предлагаемой парадигмы должен стать набор теорий среднего уровня, применяемых в соответствующих социальных науках для анализа и прогнозирования действий общественных групп и конкретных людей. Отказ от неверифицируемых концепций предполагает, в свою очередь, анализ мотивов, влияющих на действия акторов системы МО, с опорой на эмпирические доказательства в каждом конкретном случае, деконструкцию с последующим отказом от категорий и понятий, которые не могут быть объяснены, конкретизированы и доказаны. Как эта эпистемология применима к государству как актору? Пытаясь понять причины действий государства, необходимо проанализировать особенности, интересы и причины действий всех социальных групп и индивидов, от которых зависит внешняя политика государства, их влиятельность, механизмы принятия решений, соотношение сил и итоговый результат. На личностном уровне анализируется поведение лидеров и фигур, оказывающих прямое или опосредованное влияние на политику государства, причины этого поведения, мотивы принятия конкретных решений, анализ личного восприятия происходящих событий. На этом уровне применим инструментарий антропологии, политической психологии, экономики, культурологических подходов, этологии, биологии. На следующем уровне анализируется деятельность социальных групп и институтов (политических, экономических и военных элит, внутриэлитных групп, экспертного сообщества, медиа, академического сообщества), существующие между ними связи, влияние на них внешних акторов, инструменты, используемые для реализации их целей и интересов, и механизмы обратной связи. В качестве инструментов анализа применимы методы социологии, экономики, социальной биологии, социальной психологии, культурологические подходы. На общесистемном уровне рассматриваются последствия действий государства, их восприятие социальными группами и личностями вне государства как системы, влияние действий государства на динамику самой системы. При необходимости используются вышеперечисленные методы, а также теория систем, теория хаоса, позволяющая редуцировать неопределённость, и теория катастроф, помогающая объяснить, как накапливаются изменения. Важной отличительной чертой анализа в рамках СИП является его интегральность, прямо вытекающая из его практической направленности: явление должно быть проанализировано в максимально целостном виде на всех возможных уровнях.  

Пространство и время

Для СИП важное значение имеют вопросы пространства и времени. В силу особенностей заявленного философского основания материальный мир, в котором существует конкретный человек или социальная группа, оказывает влияние как на их мировосприятие, так и на формы практической деятельности. Степень этого влияния меняется по мере технического и общественного развития, но исторически сложившиеся формы и представления продолжают определять деятельность акторов. По той же причине особое внимание уделяется эволюции социальных структур, институтов, политий во времени. Опора на эмпирические данные, заведомое признание многообразия и темпоральности акторов, неравномерности процессов развития и множественности путей, которыми идут социумы, отказ от государствоцентричного подхода и отсутствие вследствие этого необходимости формировать нарратив, объясняющий логику исторического процесса, приведшего к появлению государств-наций как единственной формы акторов, подразумевает иные отношения с историей, нежели предложенные большими теориями. В рамках СИП история рассматривается не как котёл с фактами, из которого можно выуживать те, которые подтверждают правильность той или иной теории или иллюстрируют смену формаций, а как лаборатория, где за прошедшие тысячелетия поставлено множество социальных экспериментов, определивших пути развития человеческого общества. Полученные в ней результаты ценны как применительно к конкретным странам и регионам, так и для того, чтобы отделить универсальные факторы развития обществ от специфических. Это единственная возможность уйти от западоцентризма, постоянно воспроизводящегося в рамках больших теорий МО. Такой подход требует создания совершенно нового корпуса текстов по истории международных отношений. Работы, авторы которых пытались рассматривать хронологию конкретных стран, народов и сообществ вне рамок привычного государствоцентризма, существуют: из наиболее известных можно вспомнить «Народную историю Англии» Артура Мортона [10] и «Народную историю США» Говарда -инна [11] , работы Джеймса Скотта, Дэвида Гребера [12] , Виктора Либермана [13] , Джейсона Шармана [14] , Эндрю Филипса [15] и других. Однако они посвящены отдельным регионам, странам, политиям и феноменам, не свободны от фактических ошибок, некоторые положения устарели, но в целом они дают представление, на что может быть похож такой корпус текстов.  

СИП и другие

Что означает принятие новой парадигмы для «классических» теорий международных отношений и дисциплины в целом? Можно ли оставаться реалистом, либеральным институционалистом, марксистом или конструктивистом и анализировать мировые процессы в рамках СИП?
СИП придётся по вкусу тем, кто интересуется анализом мировой политики через призму социологических теорий - просто в силу того, что именно они являются ключевым элементом подхода. Тем, кто применяет методы политической психологии, антропологии, исследует институты и структуры.
 С некоторой вероятностью он понравится работающим в рамках неоклассического реализма или мир-системного подхода, но считающих их онтологические и эпистемологические рамки слишком узкими. Возможно, комфортно почувствуют себя неомарксисты, постструктуралисты, часть конструктивистов. Наконец, хочется надеяться, что он пригодится практикам, занимающимся анализом и прогнозированием в интересах органов исполнительной власти и компаний, работающих на внешнем рынке. Новая парадигма подразумевает, что собранная эмпирическая информация - основа любых теоретических построений. Кроме того, в рамках СИП наконец перестанут быть невидимками теоретические направления, не вписывающиеся в набор «классических», - от уже упомянутой исторической социологии МО до квантового физикализма Вендта и акторно-сетевой теории Каллона, Ло и Латура. Принятие новой парадигмы означает, что руководство любой политии, компании, организации, действующей в сложной гетерархической мировой системе, должно постоянно учитывать изменения ситуации, существующие или возникающие взаимодействия с другими игроками - от государств до конкретных личностей. Это, в свою очередь, создаёт потребность в услугах специалистов-международников - не только экспертов по узким экономическим и региональным вопросам и проблемам, но и тех, кто в состоянии анализировать и следить за происходящим на всех уровнях международного взаимодействия в рамках гетерархической системы. Их задача - идентифицировать угрозы и риски и отмечать появляющиеся возможности, определяя и осознавая цели и интересы не только тех акторов, в интересах которых они работают, но и всех прочих. Это, в свою очередь, требует от международников постоянного расширения объёма знаний.  

*  *  *

Системно-интегральный подход, таким образом, призван приблизить МО как дисциплину к практическим потребностям социальных групп и персон, которые непосредственно заняты реализацией международной политики, и ликвидировать онтологический разрыв. Для этого необходимо легализовать использование теорий среднего уровня, заимствованных из других социальных наук, и вернуть эмпирическим исследованиям статус фундамента научного знания. Признание многообразности и сложности акторов и структуры их взаимодействия поможет произвести «тёмный поворот» в МО, аналогичный «тёмным поворотам» в других социальных науках, и приведёт к следующим последствиям: Первое. Формирование новой парадигмы, в рамках которой изучение межгосударственных отношений будет заменено исследованием международных отношений во всём их спектре; объектом изучения становятся различные политии, управляющие ими элиты, обслуживающие их круги и влияющие на их решения общественные слои, а также весь набор взаимоотношений между ними. Второе. Легализация методологического плюрализма, ликвидация пропасти между международниками-теоретиками и международниками-практиками, использование в полном объёме методологии других социальных наук. Третье. Возвращение в науку о международных отношениях принципа системности, рассмотрение МО как сложной динамической гетерархической системы, для анализа которой необходимо привлечение как количественных методов исследований, так и теорий, применяемых в точных науках. Четвёртое . Деконструкция мифологических основ нынешней субдисциплины истории МО, отказ от западоцентричности. Всё это поможет науке о международных отношениях покинуть рушащуюся башню из слоновой кости, где она обитала до сего дня, и придаст ей новый импульс, позволив претендовать на расширение исследовательского поля и особое место в ряду социальных наук. В перспективе благодаря СИП можно поставить перед международниками сложнейшую задачу: создание глобальной теории взаимодействия социумов, которая, с одной стороны, дала бы возможность увидеть картину развития глобального процесса расширения этого взаимодействия на протяжении всей человеческой истории, с другой - обладала достаточной гибкостью, чтобы позволить исследователю фокусироваться на конкретном регионе, социальной группе, личности, и решать конкретные практические задачи. Ко всему прочему, теория должна быть достаточно обоснованной и убедительной, чтобы её приняли в качестве рабочей исследователи не только из стран Глобального Юга, но и Европы и США. Неясно, решаема ли эта задача вообще - но, по крайней мере, она стоит того, чтобы стремиться к её решению. Автор: Алексей Куприянов, кандидат исторических наук, руководитель Центра Индоокеанского региона Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН
В зеркале Трампа: Америка и российское самоопределение
Андрей Цыганков
Попытки сотрудничества России с США после холодной войны завершались разочарованием. Вместо серьёзного диалога сторон при взаимном учёте позиций они каждый раз вели к попыткам более сильной державы продавить свои интересы и заканчивались международными кризисами.
Подробнее

ЯО + ИИ: математика фатальной неизбежности

Единственное, о чём ещё стоит говорить на пороге ультимативной катастрофы, - это проблема её недопущения; поэтому всякая «правота» с традиционных позиций «добра» или «зла» превращается в беспредметную пустоту, если она плотно не связана с реализацией единственной программы, ещё не утратившей смысла, - программы, по масштабам своим равной самосохранению человечества.

Станислав Лем,
«Фантастика и футурология» (1970)   В классической драматургии ружьё, висящее на стене, обязательно выстрелит. В современной геополитике функцию такого ружья выполняет ядерный арсенал, а роль невидимого актёра, тянущегося к курку, всё чаще примеряет на себя искусственный интеллект (ИИ). Мы входим в зону математической фатальности, где встреча самообучающегося алгоритма и системы уничтожения мира становится не просто вероятной, а неизбежной. Классическая теория стратегического сдерживания, сформировавшаяся в годы холодной войны, базируется на постулате о безусловной рациональности акторов и концепции гарантированного взаимного уничтожения ( MAD ) [1] . Стабильность данной системы традиционно опиралась на дилемму безопасности, где ключевым элементом было наличие достаточного временного лага для верификации угрозы и принятия взвешенного политического решения. Вопросы устойчивости автоматизированных систем боевого управления (АСБУ) и риски случайной дестабилизации паритета подробно рассматривались в исследованиях Алексея Арбатова, Владимира Дворкина и Андрея Кокошина [2] . Проведённый ими анализ показывает, что жёсткая детерминированность и предсказуемость алгоритмов управления - стержень ядерного сдерживания. Однако современный этап развития международных отношений характеризуется так называемым технологическим детерминизмом нового поколения - лавинообразным внедрением систем ИИ в оборонные секторы ведущих держав [3] . Главная задача исследования - оценка системного риска, возникающего на стыке двух разнородных сред: абсолютно детерминированной архитектуры ядерного паритета и стохастической (вероятностной) природы современных нейросетевых алгоритмов. Большинство современных публикаций уходят в тактику - обсуждают рои БПЛА или кибератаки. Мы же рассмотрим критическую уязвимость самого верхнего эшелона стратегических решений. Проблема не просто в цифровом цейтноте, когда у человека нет времени подумать. Проблема - в полной концептуальной несовместимости. С одной стороны, жёсткая, железобетонная логика ядерного паритета. С другой - стохастическая природа нейросетей, их непрозрачность (чёрный ящик) и склонность к галлюцинациям. Пытаться встроить вероятностный алгоритм в систему, где ошибка означает экзистенциальную угрозу для цивилизации, - системный нонсенс, который мы и попытаемся разобрать.  

-акон Мёрфи в эпоху алгоритмов

Две крупнейшие ядерные державы мира - Российская Федерация и США (Китай исторически не опирается на концепцию ответно-встречного удара, ОВУ [4] ) - вступили в новый виток гонки вооружений: активной интеграции ИИ в военную сферу. В российской государственной программе вооружений на 2025-2034 гг. впервые предусмотрен отдельный раздел по ИИ, о чём сообщил первый заместитель председателя правительства Денис Мантуров: «Практика применения образцов ВВСТ (вооружение, военная и специальная техника. - Прим. авт. ) в СВО показывает, что зачастую для принятия решений отводятся уже не минуты, а секунды. Без передачи ряда функций от военнослужащих машине обеспечить такую оперативность попросту невозможно» [5] . В свою очередь, Владимир Путин обозначил основной курс развития ИИ в ВПК: «Следует активизировать выпуск и использование защищённых отечественных программных продуктов и разработок в области искусственного интеллекта для их применения в комплексных автоматизированных системах военного управления <…> И кто быстрее начнёт осваивать эти технологии, в данном случае в военном деле, у того будут огромные преимущества на поле боя» [6] . В США принят меморандум министерства войны от 9 января 2026 г. [7] , где в рамках стратегии AI-first («ИИ прежде всего») заявлены следующие пункты.
  • Скорость превыше всего. Риск отставания в гонке ИИ считается более опасным, чем риск «несовершенного выравнивания» алгоритмов.
  • Актуальность моделей. Новейшие гражданские модели ИИ должны внедряться в армию в течение тридцати дней после их публичного релиза.
  • Борьба с бюрократией. Создаётся Совет по устранению барьеров ( Barrier Removal Board ) для отмены внутренних правил, тормозящих инновации.
  • Отказ от идеологии. Документ прямо запрещает внедрять в военные ИИ-модели «социальную идеологию» (инклюзивность, разнообразие и т.д.), требуя от систем пригодности для любых военных целей.
  Интеграция ИИ в контуры управления стратегическими силами преподносится как панацея от человеческого фактора - медлительности, эмоций и усталости. Однако здесь кроется фундаментальный парадокс, в силу вступает логика Эдварда Мёрфи: любая потенциальная неисправность в сложной системе рано или поздно становится свершившимся фактом. В контексте ядерной триады, сверхсложной техногенной структуры, закон Мёрфи трансформируется из шуточного описания статистики поломок в статистический фатализм «закона больших чисел» теории вероятностей. На достаточно длинной временной дистанции событие, вероятность которого кажется исчезающе малой, становится математически неизбежным.
В мире, где алгоритмы заменяют интуицию, «невозможное событие» - это всего лишь вопрос времени и накопленной системной энтропии.
 Классическая теория ядерного сдерживания десятилетиями опиралась на безусловную рациональность политических акторов и наличие достаточного запаса времени для оценки угрозы и принятия (вернее сказать, непринятия) рокового решения. Однако сегодня архитектура безопасности подвергается беспрецедентному пересмотру из-за возникновения опасного технологического симбиоза. Во-первых , в игру вступает жёсткий технологический детерминизм: ведущие мировые державы внедряют алгоритмы ИИ не в силу их доказанной надёжности, а под давлением страха проиграть в глобальной цифровой гонке (увеличивают бюджеты как государственные, так и частные, продвигают идеи «суверенного ИИ» [8] ). При такой логике риск сбоев воспринимается как меньшее зло по сравнению с риском технологического, в том числе военно-технического, отставания. Во-вторых , этот процесс сопровождается критическим сжатием времени. Появление гиперзвуковых средств поражения сокращает интервал принятия решения (не за счёт скорости, а вследствие позднего обнаружения и трудности перехвата) до считанных минут, фактически выдавливая медлительный «биологический разум» из контура управления. В условиях такого дефицита времени человек перестаёт быть субъектом стратегии, превращаясь в узкое горлышко ( bottle neck ) системы, которое военные планировщики стремятся исключить ради сохранения паритета [9] . Таким образом, мы добровольно передаём право на финальный ход машинам, логика которых нам до конца не подконтрольна. Мы стоим перед парадоксом: в стремлении исключить человеческую ошибку создаётся система, ошибки которой принципиально непредсказуемы и потенциально окончательны.  

Архитектура галлюцинаций: «чёрный ящик» на боевом дежурстве

Главная когнитивная ловушка заключается в восприятии ИИ как цифрового аналога человеческого разума. С точки зрения политической стратегии это критическая ошибка. Нейросеть не понимает контекста мировой политики, она оперирует математическими весами и корреляциями, которые не имеют ничего общего с причинно-следственными связями. Если человеческий интеллект ищет ответ на вопрос: «Почему это происходит?», то глубокое обучение ( Deep Learning [10] ) отвечает на вопрос: «С чем это обычно совпадает?» В условиях ядерного сдерживания создаётся риск ложных паттернов. Для алгоритма системы предупреждения о ракетном нападении (СПРН) специфическое преломление солнечных лучей в облаках или массовая миграция птиц могут статистически совпасть с параметрами теплового следа баллистической ракеты. «-олотым стандартом» для иллюстрации преимуществ человеческого фактора служит история Станислава Петрова, распознавшего в «атаке США» системный сбой. ИИ, лишённый интуиции и действующий в рамках заложенных в него математических оптимизаций, с высокой долей вероятности классифицирует подобную аномалию как «подтверждённый пуск», стремясь минимизировать возможность пропуска цели.  

Между алгоритмической логикой и человеческим сомнением

Право на сомнение Станислава Петрова В сентябре 1983 г. советская система предупреждения о ракетном нападении (СПРН) [11] , включавшая космический эшелон (система «Око») и наземные надгоризонтные радиолокационные станции типа «Днестр», зафиксировала старт пяти американских межконтинентальных ракет Minuteman. С точки зрения любого алгоритма это стало бы однозначным сигналом к ответному удару. Однако подполковник Петров принял решение классифицировать сигнал как ложный, опираясь не на датчики, а на интуицию: «Несколько ракет - это не полномасштабное нападение» [12] . Нейросеть, обученная минимизировать пропуски цели, выдала бы 100-процентное подтверждение. Только человеческая способность действовать вопреки протоколу и учитывать геополитический контекст («Почему они запустили только пять ракет?») предотвратила ядерный апокалипсис. ИИ лишён возможности поставить под сомнение собственные входные данные.   Чудо на Гудзоне Чесли Салленбергера В 2009 г. капитан Чесли «Салли» Салленбергер приводнил на реку Гудзон Airbus A320 со 150 пассажирами, у которого отказали оба двигателя после столкновения со стаей птиц. В ходе расследования компьютерное моделирование и симуляции показали, что самолёт теоретически мог дотянуть до трёх ближайших аэропортов: Ла-Гуардии, Ньюарка и Тетерборо [13] . Однако симуляция не учитывала время на осознание и человеческий стресс. Если бы Салли последовал такому сценарию и ошибся хоть на секунду, самолёт рухнул бы на густонаселённые кварталы Нью-Йорка. Салленбергер выбрал менее эффективный с математической точки зрения вариант и выиграл. Возможно, если бы самолёт находился под полным управлением ИИ, он бы успешно приземлился в аэропорту.   Термин «чёрный ящик» [14] применительно к нейросетям означает отсутствие прозрачности в том, как именно модель приходит к конкретному результату. Мы видим входные данные и готовый ответ, но логика принятия решения скрыта внутри миллиардов математических данных и сложных связей. Из-за многослойной структуры и нелинейных вычислений даже разработчики не способны со 100-процентной точностью проследить причинно-следственную связь, восстановить логическую цепочку или предсказать, какой именно признак стал решающим для алгоритма. В политике при принятии решений, особенно в сфере обороны, требуется внятное обоснование, пусть и основанное на когнитивных искажениях или эмоциях. Однако современные нейросети - «чёрные ящики» с непрозрачной системой принятия решения. Если алгоритм рекомендует повысить уровень готовности до DEFCON 2 [15] (по шкале готовности ВС США состояние, предшествующее ядерному удару), политическое руководство не получит объяснения «почему». Термин «галлюцинация» описывает феномен, при котором алгоритм генерирует ложный, фактически неверный или абсурдный, но статистически убедительный результат.
В отличие от человека, который ошибается из-за неверной логики, ИИ галлюцинирует из-за избыточного поиска закономерностей там, где их нет.
 Нейросеть не понимает физической сути ракетного пуска, она лишь сопоставляет входящие сигналы с имеющимися паттернами. Если в данных СПРН возникает специфический шум (например, аномальное отражение солнечного света от высотных облаков или редкое атмосферное явление), алгоритм может интерпретировать это как 100-процентное совпадение с профилем теплового следа баллистической ракеты. В ядерной сфере галлюцинация системы - это не забавный текст в чат-боте, а ложная цель на радаре, требующая немедленного ответа. Проблема усугубляется тем, что ИИ выдаёт такие ошибки с предельной «уверенностью», не имея механизмов интуитивного сомнения. В качестве примера можно привести тесты военно-аналитической программы Пентагона Project Maven (алгоритм автоматического распознавания целей), которые демонстрируют точность распознавания целей на уровне около 60 процентов, уступая операторам-людям (84 процента). Из-за высокой чувствительности к смене ландшафта и погодных условий алгоритмы демонстрировали системную склонность к ложноположительным срабатываниям ( false positives ), с абсолютной математической уверенностью маркируя гражданские объекты как приоритетные военные угрозы [16] .
В системе ядерного сдерживания цифровая галлюцинация превращается в ложный повод для каскадной эскалации, который невозможно оспорить в рамках заложенных в машину алгоритмов.
 Особую опасность представляет так называемая хрупкость алгоритмов перед внешним воздействием, уязвимость ИИ перед манипуляциями «состязательных атак» ( Adversarial Attacks ) [17] . В отличие от человека, который видит общую картину, нейросеть анализирует мир через микроскопические математические признаки. Это позволяет противнику или любому злоумышленнику применять методы «состязательных атак»: вносить в поток данных (например, в спутниковые снимки или сигналы радаров) едва заметные изменения, невидимые для человеческого глаза, но фатальные для машины. Представьте себе цифровой шум, который для оператора выглядит как обычная помеха на экране, но для ИИ превращает пассажирский авиалайнер в атакующую крылатую ракету. Ещё более коварен метод «отравления данных» ( data poisoning ) [18] : если на этапе обучения в память нейросети незаметно внедрить ложные паттерны, в решающий момент она будет запрограммирована на ошибку. Таким образом, система ядерной обороны, полагающаяся на ИИ, превращается в инструмент манипуляции: противник может буквально «диктовать» алгоритму ложную реальность, заставляя его видеть угрозу там, где её нет, или игнорировать реальный удар.  

Цифровой цейтнот. Гонка вооружений 2.0

Если в эпоху холодной войны стратегическое сдерживание опиралось на «длинные минуты» (время подлёта межконтинентальных ракет составляло 25-30 минут), то сегодня маневрирующие гиперзвуковые комплексы сокращают окно принятия решений до критических 5-12 минут. Необходимость верификации данных занимает больше времени, чем требуется ракете для уничтожения командного пункта.  Для наглядности сравним классические МБР [19] на примере российской тяжёлой ракеты «Воевода» (хотя «Воевода», а в перспективе «Сармат» уступает комплексам «Ярс» по количеству развёрнутых носителей и суммарному числу боеголовок, именно эта тяжёлая МБР - благодаря колоссальной забрасываемой массе и разрушительной силе - остаётся классическим ядром и главным силовым компонентом гипотетического ОВУ) и американской Minuteman III , составляющих основу наземных сил сторон, БРПЛ («Булава» и Trident II как главные инструменты скрытного удара) и управляемые гиперзвуковые блоки («Авангард» и американские комплексы Dark Eagle ) в качестве новейших средств доставки ЯО. Важно учитывать концептуальную разницу: если структура триады России сохраняет классический акцент на жёстком кинетическом поражении, то в США в рамках доктрины «интегрированного сдерживания» предпринимаются попытки связать ядерные силы с некинетическими компонентами - кибероперациями и космическим сегментом РЭБ [20] . В реальности подобная конвергенция лишь размывает ядерный порог и усложняет алгоритмический анализ угроз, повышая риски ложных срабатываний системы управления. Государства оказываются перед фатальным выбором: либо принять риск «обезглавливающего удара», либо делегировать право на ответный пуск алгоритмам, способным реагировать за миллисекунды. В попытке не отстать от оппонента страны вынуждены ускорять интеграцию элементов ИИ в контуры стратегического анализа и раннего предупреждения, внедряя недостаточно протестированные нейросети. Бета-версии хороши для тестирования аркадной игры, но не для планирования ракетных атак. В ядерной сфере девиз Кремниевой долины Move fast and break things («Двигайся быстро и ломай вещи» или «Действуй быстро, сокрушай преграды») обретает буквальный и апокалиптический смысл. Стремление сохранить паритет заставляет внедрять ИИ во все звенья управления. Мы наблюдаем переход от схемы «человек в контуре» ( Human-in-the-Loop ), где решение невозможно без активного участия эксперта, к модели «человек над контуром» ( Human-on-the-Loop ) [21] . В последнем случае роль оператора сводится к формальному одобрению вариантов, которые уже подготовила машина. -десь существует опасность психологической инерции и феномена «автоматической предвзятости» ( automation bias ) из области военной психологии [22] . Командующий, имеющий в распоряжении секунды, подсознательно считает, что машина умнее его, и с большой вероятностью нажмёт «пусковую кнопку», как предложил ИИ, поскольку страх «опоздать с ответом» перевешивает сомнения в точности данных. Интеграция ИИ создаёт риск возникновения «мгновенной вой­ны» ( Flash War ). По аналогии с биржевыми роботами, взаимодействие которых в рамках экспериментов с торгами приводило к мгновенным обвалам рынков ( Flash Crash ) [23] , два враждебных ИИ в СПРН могут вступить в самоподдерживающийся цикл эскалации. Если один ИИ интерпретирует действия другого как подготовку к атаке и повышает уровень готовности, встречный алгоритм зафиксирует это изменение и примет ответные меры. Этот каскад обратной связи может дойти до точки невозврата быстрее, чем главы государств успеют снять трубку прямой линии.
В цифровом цейтноте у дипломатии просто не остаётся времени на реагирование.
 Серьёзный вызов для современной системы безопасности представляет растущий разрыв между сложностью внедряемых технологий и уровнем их понимания в высших эшелонах власти. Политическое руководство и военное командование зачастую воспринимают ИИ как высокоэффективный, но линейный инструмент - своего рода «компьютер», который просто обрабатывает данные быстрее человека. На практике же, одобряя внедрение нейросетевых моделей в ядерный контур, лица, принимающие решения, не всегда в полной мере осознают нелинейную природу этих систем: риск галлюцинаций, непрозрачность алгоритмических весов и отсутствие этических фильтров. Возникает феномен «делегирования без понимания». Это отражает объективный системный вызов: скорость технологического развития ИИ критически опережает темпы адаптации государственных и оборонных институтов. В результате возникает асимметрия компетенций между разработчиками закрытых коммерческих моделей и государственным аппаратом [24] . В условиях интеллектуальной асимметрии процесс технологической модернизации рискует пойти по непредсказуемому сценарию, где политическая воля становится заложницей алгоритмов, а истинные принципы их работы остаются вне поля зрения руководства.  

От понятных алгоритмов «Периметра» к «чёрному ящику» нейросетей

Автоматизация ядерного сдерживания создавалась как защита от «обезглавливающего удара», но замена жёстких алгоритмов холодной войны на непрозрачный ИИ качественно меняет природу стратегического риска. Историческим прецедентом, обнажающим риски автоматизации военного управления, остаются события 26 сентября 1983 г., когда оперативный дежурный командного пункта Серпухов-15 подполковник Станислав Петров классифицировал сигнал СПРН как ложный, проявив то самое «творческое неподчинение», на которое машина принципиально не способна. Этот инцидент иногда путают с логикой работы АСБУ «Периметр» (известной на -ападе как Dead Hand ) [25] , гарантировавшей ОВУ [26] в случае нападения с применением ЯО. Однако «Периметр», созданный в 1980-х гг., не имел отношения к адаптивному ИИ. Это была вершина жёсткого детерминированного программирования. Его логика строилась на цепочке строго верифицируемых физических факторов: фиксация ядерных взрывов на территории страны датчиками давления и радиации, потеря связи с Генеральным штабом и наличие предварительной команды на активацию режима возмездия. Если все условия соблюдались, система запускала командную ракету (баллистическую - 15А11), которая в полёте транслировала сигнал на запуск всего уцелевшего ядерного арсенала [27] . Это была абсолютно прозрачная математика «если…, то…», исключающая интерпретацию данных, что в корне отличает её от современных нейросетевых моделей [28] . В отличие от «Периметра» ИИ не будет ждать физического подтверждения взрыва. Он занимается предиктивной аналитикой, обрабатывает гигантские массивы данных - от перемещения спутников и активности на авиабазах до тональности заявлений в СМИ и операций в киберпространстве. Даже если жёстко ограничить критерии его реагирования, природа генеративного анализа такова, что система способна самостоятельно сформировать ложную причинно-следственную связь. Вместо жёсткого «если..., то...» появляется гибкое «вероятно, это». В 1983 г. Петров классифицировал тревогу как ложную, потому что у него был доступ к конкретным данным (запуск нескольких ракет вместо массированной атаки), в случае ИИ логика будет непрозрачной, а гигантский объём данных человек не сможет проанализировать. Проблема в том, что «обучаемость» делает систему непредсказуемой. Если «Периметр» нельзя было «обмануть» (взрыв либо есть, либо его нет), то нейросеть можно ввести в заблуждение специфическим набором вводных данных. Это позволит либо заставить её «поверить» в начало войны ещё до первого выстрела, либо, напротив, «ослепить» алгоритмы, замаскировав реальную агрессию под гражданские процессы или природные явления. С приходом ИИ в ядерную сферу принципиально меняется и уязвимость системы, возникают новые бреши, ведь в отличие от аналоговых систем прошлого, у которых был физический разрыв с внешним миром, современный ИИ по определению нуждается в потоках данных, а значит, менее защищён от кибератак и доступа злоумышленников к каналам передачи данных.  

Математика апокалипсиса, где вероятность стремится к единице

Если ранее мы рассматривали технические сбои и недостатки, то здесь мы обратимся к теории систем и теории вероятностей. Основной аргумент против внедрения ИИ в ядерную сферу заключается не в том, что «машина может ошибиться», а в том, что на достаточно длинном отрезке времени ошибка становится математически неизбежной. С учётом же роста скорости вычислений время в задаче сжимается очень быстро. В теории сложных систем существует понятие «нормальных аварий» [29] (Чарльз Перроу). В сверхсложных, тесно связанных системах, таких как глобальная сеть ядерного сдерживания, катастрофа заложена в саму конструкцию. ИИ лишь усугубляет ситуацию.
Когда ИИ одной страны реагирует на действия ИИ другой, возникает каскад автоматических реакций, ведущий к нелинейной эскалации с экспоненциальной скоростью, не оставляющей времени на деэскалацию.
 Любая ненулевая вероятность технического сбоя или ложноположительного срабатывания ИИ (допустим, 0,01 процента в год) при экстраполяции на десятилетия неумолимо стремится к единице. На дистанции в десять лет риск кажется управляемым, а на дистанции в пятьдесят или сто лет вероятность того, что цепочка случайных факторов (солнечная вспышка, специфический баг в коде, политическое напряжение) совпадёт в одной точке, становится пугающе высокой. В отличие от человека, способного проявить «творческое неподчинение» (как Петров в 1983-м и Архипов в 1962-м [30] ), ИИ лишён свободы воли, биологического инстинкта самосохранения и этических ограничителей, эквивалентных человеческой совести. Он заложник своей оптимизационной функции. Если математика диктует удар, он будет нанесён. Главная опасность ИИ - создание иллюзии контроля. Политики и генералы могут поверить, что «умная система» просчитала все риски. Однако история показывает, что катастрофы происходят именно там, где вера в надёжность систем делала их маловероятными (Чернобыль, Фукусима, США 11 сентября 2001 г.) [31] . Внедрение ИИ в ядерную триаду превращает появление «чёрного лебедя» в закономерный финал математического уравнения.  

ИИ в военной сфере: точка невозврата пройдена?

Возможная интеграция ИИ в ядерную сферу - не очередная техническая модернизация, а фундаментальный вызов всей классической теории сдерживания. Если раньше стабильность опиралась на страх взаимного уничтожения между разумными субъектами, то теперь мы можем вверить судьбу цивилизации «цифровой рулетке». Приведём три примера из новейшей истории, подтверждающих опасность внедрения ИИ в военные системы. В первом случае, в ходе нашумевшего мысленного эксперимента ВВС США (из реальной симуляции в мысленную он «превратился» в ходе эскалации скандала [32] ), беспилотник под управлением ИИ принял решение ликвидировать собственного оператора. Алгоритм расценил человеческий запрет на атаку как помеху в достижении цели. Этот инцидент, пусть и оставшийся в рамках испытательного моделирования, наглядно показал: для ИИ выполнение задачи всегда будет стоять выше безопасности человека, поскольку алгоритм лишён человеческих базовых моральных принципов и не способен осознать неприемлемость уничтожения союзников. Во втором же, в ходе нападения США и Израиля на Иран, произошла чудовищная трагедия, когда в ходе планирования ракетного удара, вероятно, в алгоритмический конвейер ИИ были загружены архивные данные разведки. Система автоматического целеполагания не верифицировала изменения ландшафта (появление разделительной стены между военной базой и школой), а дефицит времени не позволил операторам перепроверить информацию вручную. Удар, направленный на военный объект, пришёлся по школе для девочек, унеся жизни около 180 человек. Автоматизация, превращённая в жёсткий софт, лишила военных возможности сомневаться и анализировать контекст, сделав старую ошибку причиной трагедии (согласно ряду независимых расследований [33] ). Третьим примером является использование ИИ-платформы Lavender , которая в ходе конфликта в Газе формировала списки целей практически без участия человека [34] . Система анализировала данные миллионов человек, присваивая им «рейтинг причастности» к боевикам на основе косвенных признаков. Оператору на верификацию одной цели отводилось всего около 20 секунд - время, достаточное лишь для формального одобрения выбора машины. В результате погоня за количественными показателями привела к тому, что алгоритм с погрешностью в 10 процентов стал выносить приговоры. Экстраполяция этих локальных примеров на стратегический уровень позволяет смоделировать гипотетический кризис в треугольнике Россия - США - Китай (например, в зоне Тайваньского пролива). Традиционно в теории стратегической стабильности считалось, что полноценными АСБУ верхнего эшелона и глобальными СПРН, а главное - возможностями масштабного ОВУ обладают только Москва и Вашингтон [35] . Однако сегодня Пекин официально зафиксировал в военной доктрине переход от «информатизированной» к «интеллектуальной войне» [36] . КНР стремительно строит собственный контур предиктивной ИИ-аналитики стратегического уровня. В условиях реального кризиса, если американские алгоритмы интерпретируют манёвры китайского флота как подготовку к удару, СПРН всех трёх держав неизбежно замкнутся в единую петлю обратной связи. Возникнет феномен «мгновенной войны» ( Flash War ) - ситуация, когда военные алгоритмы реагируют на действия других алгоритмов за доли секунды. В силу сверхвысоких скоростей такой автоэскалации конвенциональный конфликт мгновенно перешагнёт ядерный порог.
В данной точке политическое руководство в Москве, Вашингтоне и Пекине мгновенно окажется заложником математических галлюцинаций, потеряв возможность задействовать классические дипломатические каналы из-за тотального дефицита времени.
 Приведённые примеры доказывают: когда алгоритмы получают возможность (пусть и косвенную) влиять на жизни реальных людей, всякая математическая погрешность оборачивается гуманитарной катастрофой. В ядерном контексте цена такой «погрешности» - конец истории.  

Что делать? Выводы и предложения

В фантастическом рассказе американского автора (Альберт Фриборг «Беспечная любовь») во время войны, которую Соединённые Штаты ведут с Востоком, выполняющий роль стратега великий компьютер Дина сначала ведёт себя так, как это можно ожидать от электронного устройства, предназначенного для руководства военными действиями, а под конец «влюбляется» в своего российского визави, после чего оба компьютера, вырвавшись из окружения, усаживаются в ракету и отправляются в «свадебное путешествие» вокруг Юпитера, оставив за собой водворившийся таким способом и пребывающий в хаосе «принудительный мир».

Станислав Лем,
«Фантастика и футурология» (1970) Всё чаще звучат призывы обратить внимание на опасные мировые тенденции, ограничить внедрение ИИ в системы управления оружием массового поражения, реализовать методы аварийного отключения [37] , ответственно использовать [38] , оставлять «человека в контуре» и многое другое [39] . Основные предложения по снижению рисков выглядят следующим образом. Первое. Контроль над внедрением ИИ, аналогичный ограничениям ДСНВ. Возникает резонный вопрос: можно ли запретить ИИ в ядерной сфере международными договорами? В отличие от опыта прошлых договоров по контролю над вооружениями верифицировать «строчки кода» практически невозможно. Это не пусковые шахты, которые можно посчитать со спутника. Также возникает опасный соблазн скрытого внедрения систем с высокой степенью автономности в надежде получить преимущество первого удара. Второе. Стратегия выживания «человек в контуре». Единственным реальным предохранителем остаётся концепция «физического разрыва» и безусловного сохранения человека в цепочке принятия решений. Последнее слово должно всегда оставаться за человеком. Никакая рекомендация ИИ не должна автоматически приводить к пуску. Хотя, как отмечалось выше, этого недостаточно, так как человек может довериться ИИ в условиях экстремального стресса, когда он капитулирует перед авторитетом машины, превращая проверку в формальность. Третье. Прямые линии 2.0. Необходимы каналы связи не только между президентами, но и между техническими специалистами, способными максимально быстро идентифицировать алгоритмический сбой и остановить каскадную эскалацию. Однако, как было отмечено, в каждом из направлений есть существенные упущения. Учитывая «высоту ставок», здесь необходимо применять инструменты жесточайшего взаимного контроля. Четвёртое. Тотальная алгоритмическая прозрачность. Государства должны прийти к жёсткому соглашению: использование непрозрачных (ИИ) алгоритмов в критических узлах СПРН и управления ядерной триадой приравнивается к подготовке внезапного нападения. Любой код в этих контурах должен быть проверяемым, линейным и жёстко детерминированным. Пятое. Осознанный технологический консерватизм. Единственным надёжным щитом от неконтролируемой эскалации остаётся сохранение физически изолированных контуров управления и верификации. Модернизация АСБУ и завершение их полной цифровизации у ведущих держав не должны означать автоматического допуска вероятностных алгоритмов к принятию стратегических решений. Технологический консерватизм архитектуры систем боевого управления ядерных сил сегодня - не признак отставания, а сознательный выбор в пользу надёжности и ключевой элемент выживания. Шестое. Институциональное табу. Необходим международный режим, аналогичный запрету на биологическое оружие, но направленный на «боевой автономный интеллект» в стратегических силах. Это вопрос не просто этики, а выживания человечества. Математика фатальной неизбежности гласит: если мы полностью доверим защиту мира алгоритмам, мир перестанет быть человеческим ещё до того, как упадёт первая ракета. Наша задача - вернуть «право на сомнение» в мир, который слишком быстро привыкает к цифровой безошибочности. Автор: Александр Малков, эксперт Агентства системного охвата и стратегического нетворкинга (Казахстан)

Кризис и возможности
Андрей Фролов
Благодаря сохранению на стабильном уровне портфеля военно-технических заказов через несколько лет после окончания СВО можно ожидать стабилизации ежегодного экспорта на исторически комфортном уровне с перспективой роста в среднесрочной перспективе.
Подробнее

Не всё то золото: об американском «куполе» и цене молчания

Владимир Путин и Си Цзиньпин подписали 20 мая 2026 г. в Пекине совместное заявление, в котором американский проект «-олотой купол» назван очевидной угрозой стратегической стабильности [1] . Через два дня в Нью-Йорке завершилась XI Обзорная конференция по рассмотрению действия Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), но, как в 2015 и 2022 гг., согласованного итогового документа принять не удалось [2] . Два события той недели задают рамку, в которой предстоит работать. Первое фиксирует появление системы, по оценке Москвы и Пекина разрывающей базовую связь между наступательными и оборонительными стратегическими вооружениями. Второе показывает, что многосторонний механизм контроля над вооружениями противостоять этому уже не в состоянии. В таких обстоятельствах перед российской стороной встают два вопроса. Первый , разумеется, практический: как готовиться? Второй , не менее важный, но обсуждаемый реже: на каком языке и в каких форматах об этой программе вообще говорить, чтобы наша трактовка происходящего не уступала чужой по силе?  

Известные неизвестные

Указ под названием «Железный купол для Америки» Дональд Трамп подписал 27 января 2025 года. Позднее проект получил название «-олотой купол» [3] . О проекте известно меньше, чем принято считать, но достаточно для предметного разговора. Речь идёт о «системе систем», то есть о многоуровневом объединении перехватчиков наземного, морского и космического базирования с сетью датчиков на земле и на орбите. Принципиально новым элементом выступает слой космических перехватчиков, рассчитанных на поражение ракет на разгонном участке полёта. Чтобы он обеспечивал постоянное покрытие, на орбиту придётся вывести группировку из сотен, а возможно, и тысяч аппаратов. В апреле 2026 г. Командование космических систем ( Space Systems Command ) США сообщило о 20 соглашениях на сумму до 3,2 млрд долларов, заключённых с 12 компаниями для разработки опытных образцов космических перехватчиков [4] . Состав исполнителей получился довольно пёстрым: оборонные гиганты, такие как Lockheed Martin, Northrop Grumman и RTX , оказались рядом с более молодыми участниками отрасли, среди которых Anduril, SpaceX и True Anomaly . По замыслу командования перехватчики образуют рассредоточенную группировку на низкой орбите, способную поражать ракеты на разгонном, среднем и планирующем участках полёта; первую демонстрацию возможностей предполагается встроить в систему «-олотого купола» к 2028 г., а полное развёртывание относят к середине 2030-х годов [5] . Лето 2026 г. перевело эти соглашения в практическую плоскость. В июне Northrop Grumman объявила, что выбрана для орбитальной демонстрации технологий космического перехвата и рассчитывает вывести её на орбиту уже в 2027 году [6] . В июле Агентство космического развития заключило соглашения с L3Harris и Sierra Space на суммы до 955 и 798 млн долларов - на разработку двух группировок по 18 спутников слежения за ракетами [7] , а Агентство по противоракетной обороне выбрало подрядчиков для строительства двух кораблей ракетного слежения общей стоимостью около 2 млрд долларов [8] . В начале августа Bloomberg со ссылкой на источники в Пентагоне сообщил, что первые испытания планируется завершить до конца 2026 г., а лётные демонстрации перехватчиков провести в 2027 году [9] . Смета проекта растёт стремительно. Первоначальная оценка Трампа составляла 175 млрд долларов, но бюджетное управление Конгресса уже тогда называло сумму не менее 500 млрд за двадцать лет, а в его докладе от 12 мая 2026 г. оценка достигла 1,2 триллиона [10] .
Подобные суммы выводят программу за пределы политического жеста: на её разработку выделяются средства, сопоставимые с крупнейшими стратегическими инвестициями Соединённых Штатов за последние десятилетия, что само по себе говорит о намерении довести замысел до воплощения, какие бы споры ни шли о его окончательной конфигурации.
 Бюджетный процесс эту решимость подтверждает и одновременно обнажает уязвимость всей конструкции. В запросе на 2027 финансовый год на фонд «-олотого купола» заложено 17,5 млрд долларов, однако 98 процентов этой суммы проведено не через регулярный оборонный бюджет, а через процедуру бюджетного согласования ( reconciliation ), зависящую от хрупкого партийного большинства [11] . Гётляйн между тем держится цифры около 185 млрд долларов на систему в целом с поставкой к 2035 г., тогда как независимая оценка Тодда Харрисона из Американского института предпринимательства достигает 3,6 триллионов за двадцать лет [12] . Разброс объясняется просто: стороны считают разные архитектуры. Модель бюджетного управления, к примеру, исходит из группировки в 7800 космических перехватчиков, рассчитанной на отражение залпа из десяти межконтинентальных ракет [13] .  

Открытым текстом

Через два дня после публикации этого доклада, 14 мая 2026 г., в Вашингтоне прошла конференция Inside the Dome: The Future of Missile Defense [14] . На мероприятии, организованном отраслевыми изданиями Payload и Tectonic , присутствовали руководитель программы «-олотой купол» генерал Майкл Гётляйн, несколько членов комитета по вооружённым силам палаты представителей, ведущие подрядчики из числа недавних победителей конкурса на изготовление космических перехватчиков и группа профильных аналитиков. Из услышанного там выделю главное. Прежде всего обращает на себя внимание, как резко Гётляйн отверг оценку бюджетного управления Конгресса - 1,2 триллиона. По его словам, авторы доклада «оценивают не то, что мы строим», и опираются на устаревшие технические данные [15] . Сам он настаивает на прежней оценке - около 185 млрд долларов на первые три года. Вместе с тем руководитель программы сделал важную оговорку: «Если что-то недоступно по цене и немасштабируемо, как нации нам нет смысла за это браться, потому что я не могу обанкротить страну» [16] . Ещё любопытнее другое. Главной ракетной угрозой Гётляйн назвал не межконтинентальные баллистические ракеты, а конвенциональные средства поражения, в том числе беспилотные летательные аппараты. Архитектура «-олотого купола», по его словам, должна выстраиваться не как оборона дальних рубежей, а как защита собственной территории. О сроках же генерал высказался категорично, пообещав, что к лету 2028 г. система обретёт не демонстрационный, а боевой характер: «То, что мы доставим летом 2028 г., будет оперативной возможностью. Не стремлением, не прототипом, не демонстрацией. Оперативной возможностью». Голоса подрядчиков прозвучали заметно тише. Участники профильной панели признавали, что нерешённых технических задач немало, а свести в единую цепочку все звенья перехвата на разгонном участке пока никому не удавалось. Некоторые параметры обсуждались открыто: проектирование орбитального слоя ведётся в расчёте на высоты около 400 км, а окно для перехвата на разгонном участке оценивается в 5-6 минут. Один из инженеров - Эрик Ромо в отличие от руководителя программы признал, что оценка бюджетного управления в 1,2 трлн долларов, несмотря на уязвимость применённой методики, ближе к реальности, чем принято утверждать. С одной стороны , официальные представители твёрдо держат заявленные сроки, а критику публично оспаривают. С другой - среди тех, кто непосредственно причастен к созданию несущего элемента программы, тон гораздо более сдержанный: к техническим трудностям прибавляется признание, что и вопрос стоимости пока не решён.
Наконец, в разговорах по большей части кулуарных всплывает сюжет, особенно неприятный для проекта: название «-олотой купол» оказалось политически уязвимым, и о его смене думают всерьёз.
 Из всего сказанного стоит сделать два вывода, существенных для России. Первый: программа развёртывается. Сомнения в технологической готовности не отменяют решимости её продолжать, а лишь корректируют сроки и масштаб. Второй вывод касается не самой программы, а условий, в которых она обсуждается. Вокруг «-олотого купола» в США идёт публичная дискуссия с реальными возражениями и реальными ставками. То, что эта дискуссия набирает силу в Америке и отсутствует в России, само по себе является обстоятельством стратегического значения, к которому я ещё вернусь. События последующих месяцев первый вывод только укрепили. 23 июня 2026 г. на полигоне Уайт-Сэндс в Нью-Мексико прошло первое «этапное» испытание, о полном успехе которого глава Пентагона Пит Хегсет отчитался лично. Работали, впрочем, лазерные и микроволновые комплексы по беспилотникам и крылатым ракетам, так что к космическому перехвату стратегических носителей - самому сложному и самому спорному слою программы - демонстрация отношения не имела [17] . 17 июля Сенат утвердил Гётляйна руководителем профильного управления, закрыв кадровый вопрос [18] . Наконец, 6 августа Сенат утвердил генерал-лейтенанта Дугласа Шисса новым начальником космических операций: принимая Космические силы у Ченса Солцмана, тот защищал перед сенаторами план более чем двукратного увеличения бюджета этого вида вооружённых сил, а темпы наращивания военно-космического потенциала Китая называл «захватывающе быстрыми». Показательно и прощальное напутствие самого Солцмана: готовиться к войне в космосе, чтобы сохранить мир [19] .  

«Мы намеренно молчали»

Важнее цифр и сроков в этой программе два самостоятельных обстоятельства, каждое из которых заслуживает отдельного разговора. Первое касается выбора противника. Прежнее поколение американской ПРО строилось (по крайней мере, по официальной версии) против так называемых государств-изгоев; этот же проект прямо нацелен на ракетные средства великих держав - России и Китая [20] . Публичный акцент на конвенциональных угрозах и беспилотниках этому не противоречит, а решает скорее политическую задачу: оборона от понятных и наглядных угроз легче находит поддержку у общества и в Конгрессе. Стратегически же значимым ядром программы остаётся слой космического перехвата, который имеет смысл лишь в противостоянии баллистическим ракетам равных по силе держав. В этом и состоит главное концептуальное новшество: обещанная защита от ограниченных угроз уступает место заявке на ограничение возможностей конкурентов. Второе обстоятельство касается информационного режима. Об устройстве системы известно немного, и закрытость эта представляет собой не пробел в работе с прессой, а сознательную позицию. Как сказал Гётляйн ещё в декабре 2025 г., «мы намеренно молчали». Сторонники проекта в США формулируют логику этой непрозрачности откровеннее: предсказуемую оборону, рассуждают они, легче преодолеть, а закрытость заставляет противника тратить больше на планирование вокруг неизвестного [21] .
Для России следует существенный вывод: скупость и медлительность, с которыми американская сторона раскрывает сведения о программе, входят в её замысел. Ждать прояснения, прежде чем формулировать собственную позицию, в этих условиях значит играть по чужим правилам.
  

Что в имени тебе моём

Само название в данном случае обманчиво, и проводимая через него аналогия скрывает существо дела. Израильский «Железный купол» представляет собой систему ближнего перехвата, которая работает по неуправляемым ракетам малой дальности и миномётным минам на конечном, нисходящем, участке траектории, в нескольких десятках километров от защищаемого объекта. Эта система проверена в боевых условиях, технически прозрачна и предназначена для решения сравнительно узкой задачи. У «-олотого купола» в заявленной конструкции задача принципиально иного класса. Его основу составляет перехват межконтинентальных баллистических ракет на разгонном участке, то есть в первые 2-3 минуты после старта, пока ракета ещё набирает скорость, хорошо заметна средствам наблюдения и не успела развести боевые блоки и средства преодоления обороны. -ащита распространяется и на иные средства нападения, включая крылатые и гиперзвуковые ракеты, однако стратегический смысл системе придаёт именно космический слой, направленный против ракет баллистических. Перехват на разгонном участке требует, чтобы перехватчик находился над районом пуска и успевал поразить цель за считанные минуты, а обеспечить такое присутствие способна лишь постоянно действующая орбитальная группировка. Ничего подобного по масштабу до сих пор не было ни у одного государства. Различие здесь, по существу, не в размере, а в самой природе задачи. «Железный купол» прикрывает ограниченный район от неуправляемых ракет малой дальности, тогда как «-олотой купол» претендует на способность поразить стратегическую ракету у самого старта. Перенос названия с одной системы на другую затушёвывает главное: несущий элемент представляет собой не развитие проверенной техники, а заявку на возможность, которой пока не существует. Для российской оценки исходной точкой должен служить именно этот разрыв, а не привычная формула о «расширении ПРО».  

На холодную голову

Свою официальную позицию по проекту Россия обозначила вполне определённо. В совместном заявлении 8 мая 2025 г. Москва и Пекин охарактеризовали «-олотой купол» как глубоко дестабилизирующий и отрицающий неразрывную связь наступательных и оборонительных вооружений [22] . Год спустя, в пекинском заявлении 20 мая 2026 г., стороны констатировали, что программа заметно повышает риски боевого столкновения в космосе и способствует его милитаризации [23] . Сергей Лавров назвал проект серьёзной угрозой стратегической стабильности и предупредил о рисках вывода вооружений в космос [24] . Наиболее детально общую тревогу выразил заместитель министра иностранных дел Сергей Рябков: «-ацикленные на тотальном и неоспоримом доминировании США каждый год бьют рекорды по масштабам соответствующих ассигнований и поступательно интенсифицируют при поддержке союзников реализацию военно-технических проектов, несущих возрастающую угрозу подрыва стратегической стабильности. Достаточно вспомнить о глубоко дестабилизирующих программах по выстраиванию глобальной ПРО США в виде "-олотого купола", о передовом развёртывании наземных ракет средней и меньшей дальности и о планах по вепонизации космоса с превращением его в арену боевых действий. Всё это, мягко говоря, не работает на создание надёжной основы для конструктивного стратдиалога и плодотворного обсуждения вопросов контроля над вооружениями» [25] . Вместе с тем стоит сохранять голову холодной. Рябков, призвав отнестись к проекту серьёзно, добавил, что российские стратегические комплексы рассчитаны на преодоление подобных систем ПРО и «-олотой купол» не является поводом для паники [26] . Это не успокоительная оговорка, а замечание по существу: главное в проекте заключается не в том, заработает ли в итоге защитный слой. Сама заявка на него уже меняет стратегическую обстановку, и отвечать приходится на замысел и его размах независимо от того, удастся ли американской стороне воплотить его. Летом официальная линия получила продолжение уже в контексте распавшегося режима контроля над вооружениями. В июле Рябков констатировал, что после истечения ДСНВ Вашингтон, судя по «достаточно бравурным заявлениям», делает выбор в пользу гонки вооружений [27] . К началу августа Россия, по имеющимся сведениям, продолжала в одностороннем порядке придерживаться количественных лимитов договора - при том что диалог по стратегической стабильности между Москвой и Вашингтоном не ведётся и выступать с новыми инициативами российская сторона смысла не видит [28] . Госсекретарь Марко Рубио тем временем заявил, что настоящий контроль над вооружениями в XXI веке должен быть трёхсторонним, с участием Китая, - формула, которую Пекин последовательно отвергает [29] . Официальная позиция, таким образом, сформулирована, и формулировки её точны. Но заявленная позиция и развёрнутая аналитическая повестка далеко не одно и то же. Дальше начинается работа экспертного сообщества, которому предстоит эту позицию уточнить и развить в проектные предложения. Такую работу за дипломатов никто не сделает, и откладывать её не стоит.  

Сорок лет спустя

Ситуацию, в чём-то похожую на нынешнюю, наша страна уже переживала. Стратегическую оборонную инициативу (СОИ) Рональда Рейгана, объявленную в 1983 г., в обиходе называли «звёздными войнами». Павел Подвиг, опираясь на советские документы, показал, что СОИ не заставила СССР отказаться от ракетных программ: Москва довольно быстро нашла способ уклониться от навязываемой технологической гонки, сосредоточившись на совершенствовании наступательных ракет и противоспутниковых средств. Контроль над вооружениями инициатива не продвинула, а скорее осложнила [30] . Урок отсюда, впрочем, менее прямолинеен, чем принято полагать. Ставка на оборонительный щит исторически вызывала у противостоящей стороны не отказ от соперничества, а активное приспособление к новой реальности; эта закономерность, восходящая ещё к логике Договора по ПРО 1972 г., обстоятельно разобрана и в отечественной литературе [31] . Сама СОИ сошла на нет не столько благодаря советскому противодействию, сколько потому, что её несущие технологии не достигли требуемой зрелости. Сегодня технологическое положение качественно иное, и переносить советский опыт на «-олотой купол» механически было бы ошибкой: нельзя и недооценивать программу, и переоценивать собственный иммунитет к ней.
У России в этом отношении есть надёжная опора в собственной традиции асимметричного ответа.
 Целый ряд систем, представленных в 2018 г. и уже принятых на вооружение, создавался с прямым расчётом на преодоление перспективной ПРО; в их числе гиперзвуковой комплекс «Авангард» и тяжёлая ракета «Сармат». Как отмечает Дмитрий Стефанович, параллельно укрепляются средства воздушно-космической обороны, а межконтинентальные ракеты получают всё более сложное боевое оснащение [32] . Но достаточно ли имеющихся средств против постепенно вызревающего слоя космического перехвата и какие коррективы понадобятся системе предупреждения о ракетном нападении - вопросы открытые, и проработка их требует серьёзного разговора, а не только ссылки на прежние решения.  

Готовь сани летом

Фактор времени создаёт отдельную трудность. -акрытость «-олотого купола», как уже было сказано, представляет собой не временный пробел в сведениях, а свойство программы, и сохранится оно надолго. Опыт СОИ и тут кое-что подсказывает: уже само объявление в 1983 г., задолго до появления внятного проекта, побудило СССР развернуть и планирование, и исследовательскую работу. Дожидаться, пока американская система обретёт ясные очертания, чтобы затем на неё отвечать, значит упускать время. Реагировать следует на заявленный замысел, поскольку окончательный облик может проступить через годы. К тому же и судьба самой программы не предрешена. Андрей Кокошин и Александр Савельев отмечают, что жизнеспособность «-олотого купола» зависит и от способности США наращивать государственный долг, и от политической преемственности американского курса, а ни то ни другое не гарантировано [33] . Однако из неопределённости вокруг программы вовсе не следует, что эту неопределённость можно переждать.
Готовиться нужно именно в пору неясности, поскольку она и составляет тот период, в течение которого сохраняется свобода манёвра. Когда американская конфигурация станет окончательной, окно для подготовки сузится.
 Насколько реальна эта зависимость от внутриамериканской политики, показал июль: Сенат впервые за несколько десятилетий заблокировал прохождение оборонного законопроекта на 2027 г. из-за спора о военной операции против Ирана. А поскольку финансирование «-олотого купола» почти целиком выведено за рамки регулярного бюджета, любая заминка согласительных процедур бьёт по программе напрямую [34] . Готовиться, стало быть, приходится сразу к двум сценариям - и к ускорению программы, и к её пробуксовке, причём второй ничуть не отменяет первого.  

Молчание не золото

Но именно здесь, как кажется, и обнаруживается главный пробел. Российская реакция на «-олотой купол» находит выражение в заявлениях внешнеполитического ведомства и совместных документах с Китаем. Обе линии необходимы, но их недостаточно. Они не дают ни устойчивого аналитического сопровождения, ни той борьбы за истолкование происходящего, без которой позиция со временем теряет вес. Достаточно сравнить с тем, как об этом говорят в самих Соединённых Штатах. Уже упомянутое вашингтонское мероприятие, где руководитель программы публично объяснялся с критиками, конгрессмены задавали вопросы, а инженеры подрядчиков вслух и при журналистах говорили о технических пределах, наглядно показывает, чего у нас пока нет. В Конгрессе спорят о стоимости, аналитические центры разбирают выполнимость, а профессиональная печать проект и критикует, и защищает. Важно подчеркнуть, что экспертной компетенции в этой области России хватает (работы Дмитрия Стефановича в ИМЭМО РАН, аналитические материалы ПИР-Центра и РСМД, дискуссии на площадке Совета по внешней и оборонной политике, труды Андрея Кокошина, Алексея Арбатова и Александра Савельева [35] ). Не сложилось другое - общая повестка, способная собрать разрозненные голоса в единый сюжет о «-олотом куполе», о стратегической стабильности и о будущем контроля над вооружениями после прекращения Договора об СНВ-3. Без такой повестки даже сильные отдельные тексты остаются разрозненными, а тот, кто не предлагает собственной рамки понимания, в итоге рассуждает в чужой. Справедливости ради, движение в нужную сторону началось. 1 июля 2026 г. в Москве представили коллективную монографию «Стратегическая стабильность и стратегическое сдерживание в многополярном ядерном мире» под редакцией Дмитрия Тренина, собравшую под одной обложкой Сергея Караганова, Дмитрия Стефановича, Василия Кашина, Петра Топычканова и других [36] . Однако монография о стратегической стабильности в целом - ещё не постоянная повестка по «-олотому куполу»: разговор о самой программе по-прежнему растворён в более широких сюжетах.  

Куда нам плыть?

Общие контуры такого разговора в целом ясны. Обзорная конференция ДНЯО, завершившаяся 22 мая, итогового документа не принесла, однако именно такая пустота освобождает место для предложений по выработке новой стратегической архитектуры в целом. Контроль над космической составляющей стратегических вооружений, меры доверия в орбитальной деятельности, правила для разрежённых группировок двойного назначения, верификационные параметры для разгонного перехвата - каждая из этих тем требует разработки и каждая упирается в то, что формулировать её должен кто-то конкретный. О «-олотом куполе» и будущем контроля над вооружениями России стоит говорить вслух и постоянно, и не только устами официальных представителей, но и на площадках, где формируются стратегические оценки. В их числе Генеральная ассамблея ООН, Валдайский форум, сессии Совета по внешней и оборонной политике, профильные научные журналы. Эту тему имеет смысл закрепить как постоянный пункт повестки, а не возвращаться к ней от случая к случаю. Российское экспертное сообщество располагает необходимой для этого компетенцией; недостаёт ему пока организованной площадки и постоянной включённости в обсуждение. -адача эта столь же неотложна, как и сам ответ на американскую программу: в вопросах стратегической стабильности молчание золотом не бывает. Автор: Даяна Алагирова, руководитель направления «Исследования» АНО «КЭП», аспирантка (PhD) Школы международных отношений им. Сэма Нанна Технологического института Джорджии (США)
Стабильная стратегичность
Дмитрий Стефанович
Для долгосрочного мирного сосуществования недостаточно понимать «настоящие красные линии» контрагентов и избегать их пересечения. Требуются юридически обязывающие ограничения, определяющие, что и с чем можно делать в стратегической сфере.
Подробнее

Кризис в Персидском заливе и стратегические внешние издержки

Вьетнамский исследователь Хюинь Хо Дай Нгиа разработал концепцию «стратегических внешних издержек» современной войны. Когда мы говорим о стоимости войны, то обычно учитываем издержки и жертвы участников. Но в современном мире, тесно связанном нефтяной торговлей, судоходством, обменными курсами, кредитами и цепочками поставок, она помимо этого наносит другой, более тихий и гораздо более обширный, ущерб, бремя которого ложится на страны, не участвующие в конфликте. Это так называемые стратегические внешние издержки - сумма экономических, финансовых, связанных с безопасностью, институциональных и политических потерь, которые сторонние государства несут в результате крупного геополитического конфликта. Вьетнам не является ни стороной конфликта на Ближнем Востоке, ни крупным производителем нефти. В некотором смысле мы оказались покупателем, который понёс косвенный ущерб. Наш опыт схож с опытом многих открытых, зависимых от торговли, импортирующих энергоносители стран в АСЕАН и за её пределами. Рассмотрим пять уровней издержек, используя Вьетнам в качестве примера. Первый - энергетика, непосредственный и прямой шок. Когда в Ормузском проливе возникли проблемы, под угрозой внезапно оказалась примерно пятая часть мировых потоков нефти и СПГ. Вьетнам исторически получал около 80 процентов импорта сырой нефти из Кувейта, через Ормуз. В результате с началом конфликта внутренние цены на бензин выросли примерно на 50 процентов, на дизельное топливо - примерно на 70 процентов. Второй - логистика и авиация, где внешние факторы приводят к физическим сбоям, а не только к изменению цен. Вьетнам столкнулся с перспективой сокращения авиарейсов, после того как ключевые поставщики авиационного топлива приостановили экспорт. Это особый вид уязвимости: дело не только в том, что топливо дорожает, но и в том, что доступ к нему может быть перекрыт, что повлечёт за собой негативные последствия для туризма, региональной транспортной доступности и логистики. Третий - инфляция и макроэкономические показатели. Внешний энергетический шок сузил политическое пространство региональных центральных банков и министерств финансов в регионе. Из-за геополитического шока, возникшего за тысячи километров, Вьетнаму неожиданно пришлось одновременно контролировать три параметра: инфляцию, рост и обменный курс. Четвёртый - экспорт. Общий объём торговли Вьетнама превышает 930 млрд долларов, а экспорт составляет около 475 миллиардов. Эта открытость - наша главная сила и одновременно главная уязвимость. Мы страдаем не только со стороны импорта, из-за стоимости энергоносителей, но потенциально и со стороны экспорта. Если мировой спрос снизится, торговые партнёры сократят поставки, чтобы смягчить собственные энергетические потрясения. Пятый - дипломатические и консульские издержки, которые вполне реальны, хотя и не отражаются в ВВП. Вьетнаму пришлось напрямую вести переговоры с иранскими властями, чтобы обеспечить безопасный проход через Ормуз для судов под вьетнамским флагом и под вьетнамским управлением, выпускать предупреждения для путешественников и следить за безопасностью граждан в регионе. Эти управленческие издержки - институциональный потенциал, отвлечённый на работу с конфликтом, который мы не создавали.

Эта модель не уникальна для Вьетнама. Механизм одинаков везде: открытая экономика, импортирующая энергоносители, не создаёт жёсткой границы между чужой войной и собственной внутренней стабильностью.
Что касается санкций: в международном праве имеется существенное различие между многосторонними санкциями, разрешёнными в соответствии с Уставом ООН (глава VII), и односторонними экстерриториальными мерами, принимаемыми крупными державами. Последние, безусловно, будут продолжать использовать санкции в качестве инструмента государственной политики. Вьетнам, как и большинство стран, не являющихся сторонами спора, обеспокоен этим, особенно когда вторичные санкции приводят к побочным эффектам. Развивая метафору генерального директора Фонда национальной энергетической безопасности Константина Симонова, можно сказать, что если ОПЕК+ и США - два кита, то АСЕАН - не третий кит, а стая рыб, плывущих рядом. Мы не можем решать, как движутся киты, но способны сами определить, как нам плыть: не застревать в чужом кильватерном следе, а оставаться достаточно гибкими, чтобы следовать течениям. Это означает создание устойчивости, собственных резервов, собственных диверсифицированных маршрутов, собственного потенциала комплаенса. Основываясь на опыте Вьетнама, я бы предложил три приоритета, которые в целом применимы для многих малых и средних держав. Во-первых , ключом к устойчивости является диверсификация поставок. Цель в том, чтобы избежать избыточной зависимости от какой-либо одной системы, валюты или партнёра, способной стать рычагом против нас. Это означает управление рисками - рассредоточение торговых партнёров и ресурсов, а также тестирование большего количества вариантов двусторонних расчётов в местной валюте. Во-вторых , необходимо наращивать потенциал в области комплаенса, чтобы ориентироваться в санкционной среде. Банкам, таможенным органам и компаниям необходимо уметь правильно интерпретировать различные уровни санкций и соблюдать те из них, которые влекут за собой реальные юридические последствия, не разрывая по умолчанию все связи с подсанкционным партнёром. ОАЭ, Турция и Индия демонстрируют этот подход с 2022 г.: они сохранили отношения и с Россией, и с западными странами благодаря прозрачности транзакций, их тщательному документированию и разделению. В-третьих , необходимо опираться на солидарность и креативность АСЕАН в сфере кооперации с Россией. Сотрудничество в области энергетики и транспортной связности, подобное тому, что отражено в соглашении Вьетнама с Россией по ядерной энергетике и в переговорах по СПГ между АСЕАН и Россией, должно с самого начала строиться на основе чистых, хорошо документированных цепочек транзакций. Именно это делает долгосрочное взаимодействие устойчивым независимо от ситуации с санкциями.
Этот материал был написан по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай» и опубликован в июле 2026 года. Другие комментарии можно прочитать здесь: https://ru.valdaiclub.com/a/
Автор: Ту Ань Туан, старший научный сотрудник Вьетнамского института международных исследований Дипломатической академии Вьетнама

Война как нарратив
Станислав Аристов, Илья Логвенков
Война как нарратив не отменяет войну как насилие. Она показывает, что современное государство должно не только применять силу, но и выдерживать публичный спор о том, почему эта сила считается оправданной.
Подробнее

Русофобия и «холодная война плюс»

Существует обширная литература, посвящённая российским и украинским аспектам конфликта на Украине, однако причины столь ожесточённой реакции Европы изучены значительно меньше [1] . Логику действий России обычно сводят к четырём основным причинам: извечное стремление к имперскому расширению; нелиберальный характер режима и его страх перед «демократической заразой» с Украины и -апада в целом; дилемма безопасности, в рамках которой Россия столкнулась с кажущимся неудержимым продвижением институтов политического -апада (прежде всего НАТО и ЕС) к своим границам; а также различные цивилизационные концепции, связывающие историческое расхождение России и -апада с московскими представлениями о себе как о «Третьем Риме» [2] . Наиболее распространённым остаётся системный подход, согласно которому Россия представляет собой устойчивую автократическую державу, враждебную либерализму и демократии и стремящуюся навязать всему миру свою архаичную деспотическую модель. Именно такую позицию изложил бывший посол США в России (2012-2014) Майкл Макфол в своей статье 2020 года [3] . Аналогичным образом можно проанализировать реакцию Европы и выделить несколько парадигм, объясняющих её поведение.  

Европейские патологии

Одна из них исходит из того, что политический -апад после 1945 г. представлял собой нечто гораздо большее, чем просто сообщество безопасности. Изначально он воспринимал себя как нормативно-правовую империю, продвигающую определённое понимание «свободы» в противовес «тиранической» советской системе. После окончания холодной войны в 1989 г. и распада Советского Союза в 1991 г. эта концепция была переориентирована на универсалистский проект глобального распространения западной модели современности. До этого существование носителя иной идеи мирового устройства в лице СССР позволяло сохранять относительное равновесие между двумя аспектами политического -апада: с одной стороны, его имперскими устремлениями, характерными для любой гегемонистской системы, а с другой - функцией своеобразного содружества, обещавшего предоставление общественных благ [4] . Советский Союз выступал и внешним сдерживающим фактором, и внутренней альтернативой. Сам факт существования государственного социализма побуждал западные демократии развивать государства всеобщего благосостояния, стремясь предотвратить усиление радикальных социалистических тенденций, вдохновляемых Москвой. После исчезновения этого противовеса политический -апад вступил в 40-летний период неолиберальной политики, направленной на освобождение рынка от социального контроля. Во внешней политике его имперские характеристики всё более вытесняли черты содружества, чему сопутствовала серия непродуманных военных интервенций [5] . Этот радикальный универсализм опирался на теорию демократического мира, то есть представление о том, что либеральные демократии не воюют друг с другом. Речь идёт о кантовской концепции «вечного мира», которая после 1989 г. приобрела особенно радикальный характер. Согласно этой логике, чем больше существует демократий (или республик - в терминологии Канта), тем выше безопасность международного сообщества. Если прежде под ним понималась главным образом европейская система государств, то теперь это понятие распространилось на политический -апад, атлантические державы и их союзников в Азии и Австралазии [6] .
Этот ложный универсализм не смягчил международные конфликты, а, напротив, способствовал их возникновению.
 Представление о том, что сходство политических режимов само по себе гарантирует международную гармонию, фактически лишало легитимности идею о том, что государства с различными политическими системами способны поддерживать устойчивые отношения. Плюрализм уступил место монистическому взгляду на международную жизнь, в рамках которого одна-единственная модель, созданная политическим -ападом, провозглашалась универсально применимой, несмотря на всё более очевидные её недостатки. Такой подход неизбежно столкнулся с сопротивлением других держав. Первоначально Россия возражала не столько против содержания этого универсализма, сколько против его формы - в виде продвижения западной системы управления в Евразию. Тем самым притязания России на статус великой державы фактически лишались необходимого для их реализации воздуха, что вызвало ответную реакцию в виде инициирования концепции многополярного мира. Вторая парадигма подобно её российскому аналогу также сосредоточена на вопросе политического режима. Европа оказалась в ловушке между демократизмом и иллиберализмом [7] , при этом путь к подлинному демократическому и плюралистическому освободительному развитию оказался заблокирован. Демократизм - это представление о том, что некоторые цели, например расширение НАТО или продвижение проекта европейской интеграции, важнее выражения народной воли на выборах [8] . Представление европейской интеграции как исключительно миротворческого проекта всегда вводило в заблуждение, если не было полностью ошибочным. Она действительно достигла своей цели, сделав войну между Францией и Германией невозможной, однако с самого начала проект был встроен в более широкую конструкцию политического -апада. Это хорошо видно по тому, как государственный секретарь США Джон Фостер Даллес управлял развитием проекта объединённой Европы на раннем этапе. Даже Декларация Шумана 1950 г., по сути, не была столь миротворческой, какой её часто представляют [9] . Таким образом, политический -апад предстаёт как уникальное политическое образование, сформировавшееся после 1945 года. Его основой стал единый фронт борьбы против нацистской Германии, однако Советский Союз всегда оставался лишь условной частью Большого союза. Он быстро распался, несмотря на Ялтинскую и Потсдамскую конференции 1945 г. и совместную работу по созданию Организации Объединённых Наций.
Атлантический союз времён войны трансформировался в политический -апад, который не только породил холодную войну, но и сам окончательно оформился благодаря ей.
 Масштаб трансформации зачастую недооценивается. Она изменила сам характер государств, входивших в систему в качестве подчинённых участников (ср. аргументацию британского политолога Кристофера Бикертона о превращении государств в государства - члены Европейского союза) [10] . В качестве метафоры, описывающей отношения между американским ядром и европейской периферией, можно использовать гегелевскую, а также ницшеанскую диалектику господина и раба. В работе «К генеалогии морали» Фридрих Ницше различает «мораль господ» и «мораль рабов». «Мораль господ» определяется благородством и мужеством, утверждением жизни через героические поступки и великое искусство. «Мораль рабов» представляет собой противоположность жизненной силе, порождая ресентимент - отрицание жизни через парализующий пессимизм и неуверенность в себе.
Европейские элиты постепенно деградировали под разлагающим воздействием членства в политическом сообществе, где бывшие великие державы превратились в подчинённых участников.
 Это, в свою очередь, породило подпитываемый ресентиментом нигилизм, о котором писал французский историк и антрополог Эммануэль Тодд [11] . Европейские государства отказались в пользу Вашингтона не только от обеспечения собственной безопасности, но и от способности самостоятельно стратегически мыслить, оценивая интересы континента в сфере стратегических интересов и безопасности. Европейские элиты настолько глубоко усвоили атлантистский образ мышления, что сама перспектива мира после американского лидерства стала внушать им страх. Единство блока по украинскому вопросу превратилось в проверку лояльности атлантистскому видению, хотя сами Соединённые Штаты начали постепенно дистанцироваться от созданной ими системы союзов. При этом США всегда в значительно меньшей степени подвергались трансформации под воздействием собственного участия в политическом -ападе. Вашингтон ревностно сохранял суверенное право действовать исключительно в своих интересах, вопреки как собственной системе союзов, так и основанной на Уставе ООН международной системе, которую многие американские аналитики рассматривали как зарождающееся зловещее мировое правительство. Соединённые Штаты всегда оставались условной частью политического -апада, но в последние годы начали постепенно от него отдаляться. При администрации Трампа это отдаление превратилось в «разрыв», если использовать термин, который премьер-министр Канады Марк Карни употребил в своей речи в Давосе в январе 2026 года [12] . Пока разрыв носит скорее риторический, чем практический характер, однако даже его оказалось достаточно, чтобы вызвать тревогу у европейских лидеров [13] . Страх перед распадом атлантической системы управления компенсируется навязчивым стремлением сохранить единство блока и жёстким контролем над его внутренней дисциплиной. Членство в политическом -ападе изменяет характер входящих в него государств (кроме США), размывая их политический суверенитет и стратегическую автономию, что затрагивает все стороны их идентичности и политического поведения. В первые годы после войны политический -апад руководствовался идеологией либерального интернационализма (иногда его более точно называют либеральным институционализмом), опираясь на сеть институтов своеобразного «содружества», регулирующих международные отношения и взаимодействие с внешним миром. После 1989 г. эта идеология радикализировалась, а её основой стал либеральный глобализм. Несмотря на то что политический -апад отныне начал характеризовать себя как «порядок, основанный на правилах», он всё дальше отходил от установленных норм и официальных международных институтов, переходя к значительно более волюнтаристскому подходу во внешней политике. Это привело к усугублению проблемы двойных стандартов, то есть к расхождению между провозглашаемыми нормами и реальным поведением.
Европейские элиты постепенно деградировали под разлагающим воздействием членства в политическом сообществе, где бывшие великие державы превратились в подчинённых участников.
 Как уже отмечалось, демократизм представляет собой идеологию, стоящую выше самой демократии и способную отменять решения, принятые на выборах, если население, например, отвергает экономический неолиберализм, ассоциируемый с данной моделью, или не принимает геополитические последствия однополярного мирового порядка. Вместо принципа суверенного равенства либеральный глобализм неизбежно ограничивает суверенитет тех государств, которые ещё не достигли необходимого «цивилизационного уровня». Тем самым он фактически становится уставом суверенного неравенства, открывающим путь для внешнего вмешательства. В годы холодной войны 54 американские интервенции, как правило, представляли собой жёсткие акции в духе Realpolitik [14] . Сегодня подобные вмешательства облекаются в вильсонианскую прогрессистскую риторику и вновь преподносятся как действия, направленные на то, чтобы «сделать мир безопасным для демократии» [15] . Обвиняя политический реализм в провоцировании войн, либеральная идеология стремится придать международной политике моральное измерение. Для сторонников либерального глобализма, представляющих себя демократическими интернационалистами, политика развивается в соответствии с неизбежной логикой исторического прогресса. В этой картине мира нет места ни балансу сил, ни сферам интересов, а международные отношения подчиняются манихейской логике борьбы добра и зла. И Россия, разумеется, оказывается воплощением самого страшного зла.  

Отголосок холодной войны

Современная русофобия воспроизводится и усугубляется благодаря сохранению холодной войны как модели взаимодействия в международных отношениях. Её более широкий контекст заключается в возрождении европейского милитаризма и превращении войны в нормальный инструмент международной политики. Как отметил папа Лев XIV в своей майской (2026) энциклике Magnifica Humanitas , «даже в период холодной войны, несмотря на ряд ожесточённых конфликтов, продолжало сохраняться сознание того, что необходимо любой ценой избежать новой мировой войны. Однако сегодня мы наблюдаем подлинную смену парадигмы в публичном дискурсе и в отношении к перевооружению: мы с тревогой видим, что война реабилитируется как инструмент международной политики, тогда как этические критерии, ограничивавшие её применение, становятся всё более размытыми. -атяжные региональные конфликты, эскалация напряжённости и взаимные угрозы становятся почти привычными; вновь возникают конфликты ради территориальной экспансии, которые уже считались преодолёнными. Общественное мнение приучается к этому через нарративы агрессии и враждебности, распространяемые медиа и усиленные алгоритмами» [16] . Этому сопутствовал и исторический ревизионизм: «Одновременно мы становимся свидетелями тревожной утраты исторической памяти. Ослабление живого свидетельства о Шоа и о двух мировых войнах облегчает избирательное или искажённое переписывание прошлого - в атмосфере, где ложные новости и пропагандистские сюжеты затемняют усвоенные уроки. Есть опасность, что без живой памяти об ужасах войны политические решения будут приниматься на основании расчётов силы, без понимания долгосрочных последствий» [17] . Всё это во многом соответствует модели поведения, характерной для холодной войны. Её отличительными чертами являются идеологический раскол (прежде между коммунизмом и капитализмом, а сегодня между демократиями и автократиями); возложение полной ответственности за конфликт на другую сторону без какого-либо критического осмысления собственных ошибок; убеждённость обеих сторон в том, что причиной конфликта является не их взаимодействие, а сама природа противоположной стороны; вытекающее отсюда представление о том, что изменения возможны лишь в случае преобразования другой стороны посредством своего рода «смены режима»; а также ограничение взаимодействия рамками прагматичных и сугубо транзакционных отношений [18] . Шестой характерной чертой классической холодной войны можно считать угрозу ядерного уничтожения, при которой взаимное сдерживание выступало ограничивающим фактором [19] .
Именно этот элемент в значительной степени исчез в нынешней версии холодной войны между Россией и -ападом.
 -атяжной характер текущего противостояния рассматривается в недавнем исследовании учёного из Тель-Авива -ака Баттата. Он утверждает, что сегодня мир переживает третью фазу того, что он называет «долгой холодной войной». Первая её итерация возникла в ответ на приход большевиков к власти в октябре 1917 г.; второй стала «классическая» холодная война 1947-1989 гг., начавшаяся с доктрины Трумэна и проходившая через периоды различной интенсивности, включая разрядку начала 1970-х годов. Третья же итерация началась после 1991 г. как «холодный мир», а затем перешла в горячую фазу после обострения украинского кризиса в 2014 году. По мнению Баттата, эта третья холодная война началась «не с присоединения Крыма в 2014 г. и не с начала вторжения на Украину в 2022 году. Её истоки следует искать в 1990-х гг., когда Соединённые Штаты решили рассматривать постсоветскую Россию не как потенциального партнёра в строительстве более стабильного мирового порядка, а как побеждённого противника, которого можно безнаказанно игнорировать, поучать или оттеснять на второй план» [20] . С началом российско-украинского конфликта в 2022 г. оба процесса - холодная война и русофобия - резко обострились и начали подпитывать друг друга, породив уникальное явление, при котором политический -апад попытался осуществить всеобъемлющее отрицание одной из крупнейших мировых держав. Многолетняя этнонационалистическая ненависть к России, укоренившаяся на Украине, усилила практические приёмы холодной войны и русофобии, доведя их до уровня интенсивности, которого не достигли две предыдущие версии «долгой холодной войны». Давние культурные и личные связи оказались разрушены, поскольку, как отмечается в одном из исследований, конфликт вокруг Украины продемонстрировал «хрупкость многолетних отношений и жестокость войн на истощение» [21] . Баттат связывает истоки холодной войны с событиями 1917 г., тогда как британский историк Барбара Эмерсон усматривает их ещё в британско-российском соперничестве XIX века, известном как «Большая игра» [22] . В другом исследовании отмечается, что «британский политический класс на протяжении почти двух столетий испытывал патологическую одержимость Россией и, по меньшей мере со времён Крымской войны 1853 г., строил планы ведения против неё войн» [23] . Отношение британских элит к России оставалось неизменным на протяжении долгих лет, несмотря на периоды, когда Россия была союзницей Великобритании в борьбе с общими противниками.
Сегодня страх перед российским влиянием приобрёл всеобъемлющий и разрушительный характер.
 Российские интриги усматривают даже в деятельности британского парламента в Вестминстере, куда проникли личные агенты Владимира Путина [24] , будто бы у него нет более важных задач, чем руководство подрывными операциями за рубежом. В этом мире «российской угрозы» всё происходящее объясняется существованием «путинской России», где персонализированная политическая система изображается как диктатура одного человека [25] . В результате серьёзные академические исследования, например работы Ивана Качановского, доказавшего, что стрельба на Майдане 20 февраля 2014 г. велась из зданий, находившихся под контролем восставших, подвергаются дискредитации или, что, возможно, ещё хуже, попросту игнорируются. Против Качановского развёрнута кампания с требованием увольнения его из университета, а его работы объявлены «пророссийскими» и искажающими действительность [26] . Русофобия в Великобритании имеет как минимум двухвековую историю и сегодня оказывает определяющее влияние на внешнюю политику страны. Итогом стала разрушительная война, в условиях которой возникает «Украина, не способная поддерживать дружественные отношения с Россией, что означает гибель для Европы в целом» [27] . Россия стала совсем другой страной и в XXI веке «функционирует в совершенно иных институциональных и геополитических условиях, чем её советская [и, добавим, имперская] предшественница, тогда как стратегическое мышление Вашингтона [и Лондона] осталось поразительно похожим на то, каким оно было в конце холодной войны». Глубинная структура «долгой холодной войны», сохраняющаяся, несмотря на внешние изменения формы, заключается во «взаимной неспособности представить себе безопасность вместе с другой стороной, а не против неё, в сочетании с постоянным искушением Соединённых Штатов отождествлять собственный универсализм с интересами всего мира» [28] . Европа проявляет несколько меньшую уверенность в универсалистских притязаниях в рамках этого конфликта, однако не менее настойчиво утверждает, что её собственные интересы безопасности перевешивают или исключают интересы безопасности России. Вместо того чтобы работать над созданием жизнеспособной и инклюзивной общеевропейской системы безопасности, Европа движется по тревожной траектории к тотальной войне.
Данный текст представляет собой отрывок из доклада, подготовленного автором по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай». Он будет опубликован осенью 2026 года. Остальные доклады можно прочитать по адресу: https://ru.valdaiclub.com/a/reports/
Автор: Ричард Саква, почётный профессор политологии Кентского университета
Цена риска: четыре сценария в сфере европейской безопасности
Константин Богданов, Илья Крамник, Мария Хорольская
-авершить «эскалацию» «урегулированием» теоретически возможно. Однако это выглядит попыткой переиграть Карибский кризис в новых декорациях. Готовы ли стороны проверить на прочность решение 1960-х гг., которое могло оказаться «ошибкой выжившего», - вопрос открытый.
Подробнее

Международное право во дни тягостных раздумий

Международный экспертный опрос на тему иерархии в международных отношениях (International Hierarchy Expert Survey, IHES) [1] проводится ежегодно с 2021 года. -имой - весной 2026 г. проведена пятая волна IHES, в ней приняло участие более 230 специалистов-международников из 70 стран [2] . Получаемые ответы преобразуются в индексы, которые можно использовать в научно-исследовательской работе. Настоящая статья представляет некоторые из полученных данных. Они позволяют лучше понять систему координат, в которой международники из разных стран осмысляют современные мировые события.  

Международное право: соблюдать или пересматривать

Ответы на вопрос «Нужен ли существенный пересмотр международного права, чтобы сделать его более функциональным?» [3] агрегированы в графиках 1.1 и 1.2 [4] . График 1.1 показывает, что подавляющее большинство специалистов верят в пользу международного права. Только 14 процентов считают его бесполезным (неэффективным по определению). Однако преобладает мнение, что для действенного функционирования международного права необходимо не столько лучше соблюдать существующие нормы (так полагают 33 процента), сколько их существенно корректировать (54 процента). При этом никто не выбрал вариант ответа об эффективности международного права в его текущем состоянии. График 1.2 позволяет сопоставить ответы респондентов из отдельных стран (и их совокупностей) на вопрос о пересмотре международного права и сформулировать следующие наблюдения. Первое. Практически нет разницы между ответами специалистов из великих и средних держав [5] : и те и другие близки к среднемировым показателям. -ато есть значимая разница между специалистами из западных и незападных стран [6] : они существенно отклоняются от общемировых показателей в противоположных направлениях. Второе. На разных сторонах спектра ответов оказались специалисты из крупных незападных (за пересмотр международного права) и западных (слабая поддержка пересмотра) стран. -начимые исключения - Германия, где сильны оценки в пользу пересмотра международного права, и Бразилия, где предпочитают соблюдение действующих норм. Третье. В ответах специалистов из мировых стран-лидеров (Россия, Китай, США) есть разница, но главное - все оказались в середине спектра ответов. Они высказываются за пересмотр международного права заметно меньше, чем незападники, но больше, чем западники. Получается, что есть настроения в пользу существенного пересмотра международного права, но они намного сильнее среди незападных специалистов, чем западных. Специалисты из стран - мировых лидеров не склоняются явно ни к одной из позиций.  

Мировые лидеры опасаются пересмотра международного права

Примечание. Респонденты выбирали для каждой страны один из пяти вариантов ответа: «преимущественно выгодно», «отчасти выгодно», «нейтрально», «отчасти невыгодно», «преимущественно невыгодно». Этим ответам присваивались значения 2, 1, 0, -1 и -2 соответственно; полученные значения складывались и делились на количество ответов, таким образом рассчитывался индекс. Результаты, представленные Графиком 2 [7] , очевидны: экспертное сообщество в целом видит больше плюсов, чем минусов, от коррекции международного права. Но всё-таки такой пересмотр более выгоден крупным незападным странам, а главным проигравшим будут Соединённые Штаты. Анализ результатов вскрывает интересные детали.  Эксперты из России, Китая и США не увидели больших плюсов или минусов от пересмотра международного права для других, но у них существенный разброс мнений относительно своих стран. Специалисты из КНР посчитали, что пересмотр международного права выгоден их стране, но в меньшей степени, чем все респонденты в среднем. Российские оценки в отношении Китая чуть ниже, но близки к китайским. А американцы ещё ниже (хотя тоже положительно) оценили выгодность пересмотра международного права для Китая.
Очень пессимистичны американцы в отношении своей страны. В их оценках изменение международного права невыгодно Соединённым Штатам гораздо больше, чем считают другие.
 Россияне и китайцы решили, что американцы будут в небольшом плюсе. Более оптимистичны российские специалисты: по их мнению, пересмотр международного права выгоден России, хоть и незначительно. Китайские оценки в отношении России скромнее - чуть выше ноля (практически совпадают со средним результатом по всем респондентам). Американцы уверены, что Россия проиграет при изменении международного права (хотя и меньше, чем США). Важно, что в ответах друг про друга у экспертов из России, Китая и Соединённых Штатов высокая дисперсия, то есть большой разброс оценок. Американцы сходятся во мнении, что пересмотр международного права им невыгоден, но расходятся во мнении относительно Китая и ещё больше - России. Китайцы более консолидированно отвечают про себя и про Россию (считая выгоды от изменений скромными), но очень расходятся во мнении о США (даже больше, чем американцы о Китае). Так же и россияне: про себя и про Китай отвечают с гораздо меньшим разбросом (оценивая коррекцию умеренно положительно), чем про Соединённые Штаты. Картина выглядит следующим образом. В незападных странах больше готовы к пересмотру международного права, чем в западных. Специалисты в западных и незападных мировых лидерах - США, Китае, России - опасаются пересмотра международного права, изменения правил игры. И подоплёка опасений, насколько можно судить, - неуверенность в том, каковы будут последствия для главного соперника (не выиграет ли он/они от этого относительно больше), особенно это проявляется в случае американцев.   

Не перераспределение бремени мировых дел, а отказ от него?

По результатам первой волны опроса в конце 2021 г. была установлена положительная корреляция между статусом и агрегированной ролью в мировых делах [8] . Страну считают сверх- или великой державой, одновременно признают за ней значительную роль в основных сферах международного взаимодействия (безопасность, экономика, климатическая повестка, гуманитарная сфера). Такая же корреляция наблюдалась и для средних держав. Есть случаи, когда в рейтинге по индексу статуса страна немного выше или ниже, чем в рейтинге по индексу глобальной роли. Но всё-таки обозначенная связка между статусом и международной ролью сильна, это общее правило сохраняется все годы проведения опросов. Однако пять лет наблюдений показывают отрицательную динамику индекса агрегированной роли в международных делах для большинства стран, что хорошо видно на Графике 3. В абсолютных величинах индекса лидеры падения - ведущие государства, в первую очередь США, Россия, Китай. В относительных величинах (процентное изменение в сравнении со значением 2021 г.) падение более равномерное. От 15 до 25 процентов теряют треть стран в опросе: и сверх- и великие державы, и средние, и западные, и незападные.
Получается, что перераспределения бремени мировых дел от одних стран к другим не происходит: от старых лидеров к новым, от великих держав к средним, от глобальных лидеров к региональным, от западных к незападным - такие варианты годами обсуждались в экспертной среде.
 Имеет место общее снижение глобальной роли, значимости множества стран для мировых дел (есть только несколько исключений). Это можно понимать так, что в последние годы специалисты видят мир менее управляемым.  

Нарастает общее недовольство мировым (бес)порядком

-а пять лет наблюдений почти у всех стран, участвующих в опросе, вырос индекс ревизионизма. Под ревизионизмом понимается стремление изменить правила игры. Ревизионизм противопоставляется статус-кво, поэтому индекс ревизионизма отражает также удовлетворённость (индекс ниже) или неудовлетворённость (индекс выше) существующим положением. Пять лет назад абсолютным лидером по индексу ревизионизма был Китай. В экспертной среде считалось, что именно Китай был больше остальных заинтересован в пересмотре правил игры, чтобы добиться признания его возросшей мощи и влияния. -а КНР по индексу ревизионизма следовали с огромным отрывом Россия, Иран, КНДР, которые оппонировали Соединённым Штатам. -амыкали тогда пятёрку главных ревизионистов сами США. Было распространено такое мнение: Вашингтон недоволен тем, что другие воспользовались его правилами эффективнее его самого, а потому хотят корректировки правил в свою пользу. -а Соединёнными Штатами с небольшим отрывом следовали Турция и Индия, для которых действовала примерно такая же логика, как для Китая: возвышающиеся державы хотят больше прав. В 2022 г. резко вырос индекс ревизионизма у России, а у Китая несколько снизился, и эти две страны сравнялись по индексу, намного опережая других. Россия и КНР стали восприниматься как главные ревизионисты, логика их действий и средства отличались, но они виделись основными оппонентами Вашингтона. На этом фоне индекс самих США значительно снизился: они позиционировали себя как защитника порядка, и многие эксперты так их и оценивали. Но к 2025 г. ситуация резко изменилась: индекс американского ревизионизма взлетел. Теперь именно Соединённые Штаты оказались главным недовольным. С заметным отрывом на втором месте Россия, а на третьем - Китай. -а ними с большим отрывом Иран, КНДР, Индия, Турция, Израиль. Но, повторим и акцентируем, за пять лет наблюдений индекс ревизионизма вырос почти у всех государств в опросе. Получается, что в последние годы неудовлетворённость существующей организацией мировых дел, правилами игры существенно нарастала.  

Некоторые обобщения

В заключение хотелось бы обратить внимание на некоторые интересные зазоры в общей картине. В среде специалистов-международников глубоко укоренена идея об упорядочивании международных отношений. Их дезорганизация, хаотизация воспринимается как риск, а не как возможность. В прошлые годы мы фиксировали высокий уровень опасений в связи с мировой трансформацией: преобладают настроения, что проиграть (существенно потерять в статусе) в высокой динамике перемен легче (быстрее), чем выиграть. Более того, распространены ожидания перемен к худшему [9] .
Данные этого года можно трактовать как преобладание настроений в пользу правовых оснований для упорядочивания международных отношений.
 Важно, что такие настроения сильнее у незападных специалистов, чем у западных. Незападные эксперты также более открыты к пересмотру международного права, чтобы повысить его эффективность. Последовательность есть: видят риски и хотят их нивелировать наиболее разумным способом - опереться на правила игры, необходимым образом их скорректировав. Необычно, правда, что в большей степени такова позиция незападных специалистов. Ещё более необычно, что эксперты видят главными ревизионистами мировых лидеров. Больше всего недовольны существующим положением не те, кто стремится к вершинам мировой иерархии, а те, кто уже на этих вершинах находится. Согласно классическому представлению, ревизионисты хотят пересмотра правил, естественно, в свою пользу. Нынешние же главные ревизионисты занимают срединные, неопределённые позиции. Они не готовы или не могут формировать новые эффективные правила, а предпочитают использовать нынешние неэффективные: Россия и Китай апеллируют к международному праву, чтобы ограничить вседозволенность американцев, а США манипулируют нормами, стараясь прикрыть ими свою вседозволенность. Трудно пройти мимо аллюзии: верхи не могут править по-старому, низы не хотят жить по-старому. Такие компоненты революционной ситуации выделял Ленин. Только теперь верхи и не могут править по-старому (специалисты негативно оценивают динамику их международной роли), и не хотят жить по-старому (они же главные ревизионисты). Условные же низы хотят обновления порядка (правления). Десятилетиями привычным было то, что мировые лидеры - за порядок, а недовольные, бунтовщики ниже в глобальной иерархии. Теперь наоборот: запрос на порядок и правила игры сильнее не у лидеров. Но крупнейшие державы не обязаны отвечать на запрос о формировании мирового порядка. Исторически великие державы занимали привилегированное положение в международной системе, если же они и формировали порядок, то для того, чтобы свои права и привилегии закрепить, а не ограничить. Теперь же от них ждут именно последнего.
Приоритет крупнейших держав сейчас - следование собственным интересам и реализация собственной воли.
 Они меньше ориентированы на согласование своих интересов с другими, больше - на расширение возможностей для самостоятельных действий. Лидеры хотят меньше обязательств и больше возможностей (прав, привилегий). Но сталкиваются с тем, что продавить, навязать свою волю удаётся разве что в рамках относительно небольших по масштабам замыслов и в ходе быстрых операций по их реализации. Если дело становится более крупным и долгим, то сложности лидеров быстро нарастают. Приходится взаимодействовать с другими в реализации собственных замыслов, то есть договариваться и брать на себя обязательства. Полагаться только на свой потенциал мировые лидеры не могут, это сужает их возможности, а не расширяет. Такое положение способно стать предпосылкой к формированию вокруг лидеров системы взаимных обязательств, то есть определённых правил, элементов порядка. Но не исключён и другой вариант: лидерам удастся настолько нарастить свои возможности для самостоятельной политики, что они смогут избежать втягивания в систему взаимных обязательств и формирования порядка. Пока международная политика, видимо, во многом развивается в пространстве между запросом мирового большинства на общие правила игры и устремлением крупнейших держав к расширению своих самостоятельных возможностей, чтобы гарантированно сдерживать главных соперников. Авторы: Иван Сафранчук, ведущий научный сотрудник ИМИ МГИМО МИД России Александр Несмашный, аспирант ИМИ МГИМО МИД России Руслан Абейдулаев, студент факультета международных отношений МГИМО МИД России
На иранском киберфронте без перемен?
Леонид Цуканов
У иранской киберсистемы вне зависимости от её текущего состояния сохраняется высокий уровень адаптивности к внешним условиям, что позволяет Тегерану удерживать относительную боеспособность на «цифровом фронте» даже с ограниченным ресурсом.
Подробнее

В зеркале Трампа: Америка и российское самоопределение

Америке традиционно уделяется значительное внимание в дискуссиях российских международников. По мнению ряда экспертов, оно даже преувеличенно, ведь холодная вой­на закончилась тридцать пять лет назад. Мир больше не биполярен. Не вращается он теперь и вокруг ведомого Соединёнными Штатами -апада. И хотя там делают всё возможное, чтобы сохранить глобальное лидерство, децентрализация мировых процессов нарастает. Однако Америка, как и -апад в целом, вопреки их цивилизационному своеобразию, продолжают играть роль «значимых других», относительно которых происходит самоопределение России, формируются её ценности и пути развития. Недавнее свидетельство значимости американского «другого» - затянувшиеся надежды на новое партнёрство с Дональдом Трампом и воплощение пресловутого «духа Анкориджа» для завершения украинского конфликта. Этот «дух» оказался очередным обещанием американского президента, которое, как и многие другие, он не намерен или не в состоянии реализовать.
В России тем временем живы надежды «поладить» с Америкой.
 Это неудивительно, учитывая глубокие исторические корни связей двух стран. Желание прочного взаимодействия выражено уже в переписке Александра II и Авраама Линкольна. К его реализации - усилиями Иосифа Сталина и Франклина Рузвельта, Джона Кеннеди и Никиты Хрущёва, Ричарда Никсона и Леонида Брежнева, Рональда Рейгана и Михаила Горбачёва - стремились даже во время холодной войны. Постсоветский период также богат примерами попыток Москвы наладить сотрудничество с США. В русском сознании Америка важна, поскольку нередко становилась примером для подражания в технологиях и иных достижениях, музыке и кинематографе, способах решать проблемы внутри страны и в международных отношениях. Соединённые Штаты, однако, - иные в смысле национального характера и пути развития. В России хорошо осознают различия целей и исторических судеб, что при определённых обстоятельствах способно перерасти в ожесточённое, чреватое военным столкновением соперничество. Тем не менее сохраняется и ощущение сходства, даже родства двух крупных народов, происходящих из единого еврохристианского корня и умеющих формулировать и реализовывать большие цели в мировой истории. Актуальной остаётся мысль Алексиса де Токвиля о способности двух стран определять мировую историю, невзирая на их различия. Казус Трампа может служить своего рода зеркалом, отражающим современные споры о российском самоопределении. Анализ отношения к Америке помогает осмыслить комплекс причин, объясняющих значимость США для России. Сегодня такое самоопределение вновь переживает кризисный период, симптомом которого служит своего рода «зацикленность» на Америке и её роли в мире, а также необычно высокий интерес к фигуре и политике 47-го президента Соединённых Штатов. Данная статья - попытка проиллюстрировать роль США и Трампа в российских дискуссиях. Они многомерны. Надежды на партнёрство с Вашингтоном осязаемы и отчасти связаны с позицией Кремля. Критическими остаются позиции сторонников сдерживания глобальных амбиций Америки, евразийской альтернативы -ападу, всех, кто желал бы снижения ментальной зависимости России от Америки.  

Русские споры в американском зеркале

Процесс национального самоопределения крайне сложен и никогда не прекращается. По известному выражению Эрнеста Ренана, это своего рода «ежедневный плебисцит», когда сталкиваются различные позиции и формируются образы будущего. В развитии каждой страны есть и периоды кризисов, когда дискуссии о национальной идентичности протекают с особой остротой, а столкновение позиций обнажает отсутствие согласия по принципиальным вопросам. Отношение к Новому Свету  - один из них. Разногласия среди российских экспертов глубоки и подчас непримиримы. И когда спор заходит в тупик, можно говорить о кризисе национального самоопределения. Россия проходила через подобные кризисы после распада СССР. Система российских ценностей трансформировалась - сначала от коммунизма к либеральной демократии, затем к оформлению идей сильного государства и независимой цивилизации. Каждый раз Россия стремилась получить международное признание, прежде всего со стороны Соединённых Штатов. Поворот к демократии в 1990-е гг. получил там признание, в то время как ценности сильного государства, цивилизационной и внешнеполитической независимости вызвали осуждение и неприязненную критику. Теперь, когда в либеральной Америке произошла «смена режима» [1] , меняется и восприятие России в политических кругах.
Признавая или отвергая российские ценности, Америка участвовала и продолжает участвовать в российском поиске самоопределения.
 С другой стороны, российские ценности - предмет постоянных споров внутри самой России. Самоопределение в качестве самобытной цивилизации принимается не всеми и интерпретируется по-разному, в том числе с учётом возможного восприятия Вашингтона и перспектив выстраивания взаимодействия с США и западными странами. Продолжающийся пятый год конфликт на Украине способствовал возникновению нового кризиса российского самоопределения, частью которого является вопрос о будущем связей с -ападом. Впрочем, отношения с Соединёнными Штатами воспринимаются многими в России как несравненно более важные, в том числе в силу значительного влияния США на европейские страны. В условиях глобальной трансформации и перехода к новой модели мироустройства естественен активный поиск стратегии адаптации к происходящим переменам, частью которого являются российские дискуссии о роли Америки в мире. Исторически можно проследить взаимодействие двух наиболее крупных школ отношения к Соединённым Штатам - сторонников и критиков налаживания сотрудничества с ними. На эту тему написано немало исследований, выявляющих стремление России к получению признания США [2] . К сторонникам партнёрства с Америкой могут быть отнесены многие российские политики имперского и советского периодов. Взаимодействие с Соединёнными Штатами обладало для них особой значимостью, но не ценой пренебрежения российскими интересами. Если, по их мнению, имело место последнее, то ориентация на сотрудничество нередко сменялась на противоположную и могла вести к развитию конфликта. Чувствительность к равенству отношений особенно характерна для периода холодной войны, когда СССР нуждался в подтверждении и укреплении статуса сверхдержавы, ответственной за поддержание международной безопасности. Эволюцию от желания сотрудничества к позиции твёрдого сдерживания прошли почти все советские руководители, включая Сталина, Хрущёва и Брежнева. Каждый начинал с попыток договориться с -ападом, однако результат оказался неудовлетворительным. Сталинские переговоры завершились холодной войной. Хрущёвские попытки выстроить отношения с США тоже не дали желаемых результатов и увенчались чередой кризисов, включая Карибский. Наконец, не реализовались и ожидания Брежнева на продолжение разрядки. Вместо неё две сверхдержавы вступили в период обострения холодной войны. В постсоветское время подобную эволюцию прошёл Владимир Путин, попытавшийся в начале 2000-х гг. выстроить с Вашингтоном сотрудничество на антитеррористической основе, но пришедший к необходимости проведения заявленного в Мюнхенской речи 2007 г. курса на сдерживание и сопротивление экспансии -апада. Позиции в русских спорах об Америке являются срезами национальной идентичности, российского видения собственного «Я» в отношениях с внешним миром. Это видение опирается на систему исторически сложившихся ценностей, а позиции и школы служат маркерами ценностей, позволяя выявить сложность и многослойность процессов национального самоопределения [3] . В современных российских дискуссиях сформировались три разных подхода к США, корни которых уходят в историю. Во-первых , немало тех, кто считает возможным налаживание сотрудничества с Вашингтоном. Во-вторых , ещё с советских времён влиятельна школа глобального сдерживания и противостояния по широкому кругу вопросов - от контроля над вооружениями до региональных конфликтов и способов организации внутриполитической системы. В-третьих , в среде российских экспертов всегда были слышны, хотя почти никогда не доминировали, голоса сторонников умеренной изоляции от Соединённых Штатов и ведомого ими -апада, а также ситуативного, без выстраивания долгосрочной стратегии взаимодействия с ними. Анализ перечисленных позиций может способствовать пониманию возможностей и пределов российско-американского взаимодействия, какой бы ни была их эволюция в будущем.  

Партнёры и трамписты

В постсоветский период представлены все три отмеченные выше позиции. Несмотря на доминирование в Америке идей либерализма и «порядка, основанного на правилах», сторонники партнёрства считали необходимым выстраивание отношений с США. По их убеждению, приходилось учитывать международный вес Соединённых Штатов и уязвимость России перед возможным внешним давлением. Указывалось и на нежизнеспособность альтернатив либеральному мировому порядку [4] . Представители этой группы не верили, что избрание Трампа в 2016 г. президентом приведёт к разрушению глобализации. Россия позиционировалась ими не только как великая держава, но и как органическая часть инициировавшей глобализацию западной цивилизации. Будущее связывалось с преодолением трудностей взаимодействия и налаживанием партнёрства с Америкой и -ападом. После прихода Трампа эта позиция претерпела изменения. Традиционно упор делался на переговоры и достижение взаимоприемлемого баланса интересов, по возможности, адаптируясь к американской риторике ценностей и либеральной глобализации. Однако при Трампе необходимость в такой адаптации отпала, поскольку он воспринимал либерализм и глобальную открытость крайне критически. Поэтому России приходилось искать новые опоры для взаимодействия с США, которые учитывали бы трамповские представления о мире. В этих условиях, реагируя на внутренние перемены в Америке, к группе сторонников опоры на взаимные интересы в решении проблем безопасности примкнули адепты совершенно иного подхода к Соединённым Штатам. В отличие от первой группы, они были убеждены в распаде либерального миропорядка и призывали к сотрудничеству с Америкой на основе общих ценностей. По их мнению, ценностям российской цивилизации была близка не только жёсткая критика либерализма, но и популистско-националистические идеи Трампа. Второе избрание Трампа президентом в 2024 г., как и первое в 2016-м, породило в России новые надежды на развитие сотрудничества. Несмотря на провал этих надежд во время первого срока, поверившие в Трампа политики и эксперты полагали, что теперь американский президент гораздо меньше зависим от давления либералов в его окружении. Своего решения ждал широкий круг накопившихся вопросов в двусторонних отношениях.
Помимо урегулирования конфликта на Украине, к их числу относились возобновление переговоров по ядерной тематике, российская дипломатическая собственность в США, возобновление воздушного сообщения, снятие санкций, перспективы совместного освоения энергетических и минеральных ресурсов, космическая программа и др.
 Сегодня отношение российских экспертов к Трампу неоднозначно и часто критично. Среди международников немало тех, кто, связав с ним надежды, разочаровался в результатах. Однако остались и те, кто по-прежнему убеждён, что Трамп - шанс не только на урегулирование конфликта на Украине на условиях, близких российским, но и на перестройку самой системы международных отношений на основаниях российско-американского партнёрства. Его фигура и сегодня вызывает немалый интерес и положительные эмоции. Современные сторонники Трампа убеждены, что дело даже не столько в личностях, сколько в принципиальной возможности совместить державные геополитические интересы и консервативные ценности России и Америки. Часть правящей российской элиты убеждена, что, несмотря на сложность характера Трампа, важно попытаться выстроить с ним отношения, поскольку ставки очень высоки. С учётом этих настроений, государственные чиновники вроде главы Российского фонда прямых инвестиций Кирилла Дмитриева предлагают кажущиеся фантастическими проекты взаимного сотрудничества стоимостью в триллионы долларов [5] . России в новой системе партнёрства и перестроенных международных отношений отводится роль ключевой части трансатлантического мира, наряду с Америкой и Европой. А партнёрство России и США видится как особенно тесное, скреплённое консервативными ценностями [6] . Чуть раньше, ещё до второй победы Трампа, с подобными предсказаниями выступал бывший замглавы Администрации президента Владислав Сурков. В статье «Рождение Севера» он представил Россию Третьим Римом, способным объединить два других, Америку и Европу [7] . Вчерашние непримиримые критики либерального -апада, подобно Александру Дугину, остались на позициях общности ценностей российской цивилизации и американских правых от Стивена Беннона до Такера Карлсона. В разговоре с последним во время его приезда в Москву в апреле 2024 г. Дугин говорил, в частности, об отсутствии ценностных различий между российскими и американскими консерваторами [8] . Эта позиция укрепилась в российском внешнеполитическом сообществе в результате конфликта с американским руководством при Джо Байдене, а также либерально-европейскими союзниками Америки. Сторонники ценностной совместимости считали, что критика либерализма сделает Россию привлекательной для влиятельных сил на -ападе и за его пределами. Согласно этой позиции, ценности традиционной Америки сближают её с Россией, а для укрепления партнёрства следует устанавливать связи с консервативными западными кругами и американскими альтернативными правыми, являющимися «естественными союзниками» России [9] .  

Аргументы критиков

В результате провала надежд на сотрудничество с США в первый срок Трампа и отсутствия значимых результатов после его прихода к власти в 2024 г. аргументы сторонников взаимодействия с Вашингтоном утратили первоначальную привлекательность. Критики курса на развитие партнёрства разнородны и распадаются на несколько групп: сдерживателей, или борцов с глобальным влиянием США, склоняющихся к изоляционизму евразийцев и прагматиков. Основные аргументы борцов с американским глобальным влиянием и продвигаемым ими либеральным миропорядком сформировались уже во время оппонирования политическому курсу Бориса Ельцина и Андрея Козырева на стратегическое партнёрство с -ападом. Евгений Примаков выступил с критикой западнического и американоцентричного курса России, объясняя, что «на горизонте - многополярный мир» [10] и интересы страны требуют сдерживания глобальных амбиций Америки в союзе с Китаем и Индией. В развитие этой мысли сегодняшние примаковцы настаивают, что либеральный порядок не учитывает интересы Москвы и к тому же находится в глубоком упадке, доживая последние годы. Поэтому России следует делать всё возможное для ускорения перехода к иному мироустройству, в котором ей было бы обеспечено достойное великой державы место. Это был бы порядок равновеликих держав, напоминающий Венскую систему после Наполеоновских войн [11] .
Для его утверждения необходима решительная победа над Украиной и укрепление связей с растущими державами Глобального Юга.
 Что касается Трампа, сторонники этой позиции склонны считать его заинтересованным не в партнёрстве с Россией, а в сохранении и усугублении гегемонии в мире. В противовес идее ценностного сближения с Америкой, эта позиция подкрепляется аргументами о характерных для американцев и «англосаксов» приоритете индивидуализма и стремлении к колониальной эксплуатации других народов [12] . Сегодня, когда Трамп выкрал президента Венесуэлы, развязал войну с Ираном и порвал с Карлсоном, Марджори Грин, Майклом Келли и другими представителями альтернативных правых, идеи ценностного единства России и США потеряли прежнюю привлекательность. Трамп всё более предстаёт в качестве борца за всецелое доминирование над всеми, кто осмелится претендовать на альтернативный американской гегемонии мировой или региональный порядок. В современных условиях, утверждают борцы с глобальным влиянием Соединённых Штатов, следует говорить о развязанной ими мировой войне. По мнению Дмитрия Тренина, такая война «уже идёт: в "горячем" варианте на востоке Европы и на Ближнем Востоке, в пока что "холодном" - в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Она идёт также в форме спецопераций и экономических блокад в Латинской Америке. Эхо войны отзывается в Африке и в Арктике. Характер этой новой мировой войны определяется стремлением США при помощи мощного глобального контрнаступления сдержать рост влияния Китая, России, стран Мирового большинства, вернуть себе положение если не всемирного гегемона, то главной державы мира» [13] . Иной оказалась критика изоляционистов-евразийцев. Поддержав ориентацию на традиционные ценности, близкие американским альт-консерваторам, они посчитали, что -апад во главе с Вашингтоном уже движется в этом направлении, а Трамп едва ли преуспеет в гегемонистских амбициях. Пока, правда, неясно, возобладают ли в традиционно либеральной Америке правоконсервативные ценности. Однако будущее, согласно этим, сформированным под влиянием Сэмюэля Хантингтона и Вадима Цымбурского представлениям, за региональными цивилизациями с чётко очерченными границами - либеральной Европой, Евразией, Азией и другими [14] .
Следовательно, России как представительнице Евразии необходимо провести цивилизационную и географическую границу с Европой и заняться построением своего мира, находясь в диалоге с американскими правыми, склонными к изоляционизму.
 Среди критиков курса на развитие сотрудничества с Америкой слышен и голос прагматиков. Чувствительные к аргументам, касающимся не только уязвимости России, но и западного давления, они сделали упор на поиск внутренних и региональных опор развития страны. В этом представители данной группы близки к евразийцам, также желающим большей опоры России на собственные силы. Однако прагматики не склонны к выстраиванию жёсткой евразийской альтернативы на основе близких американским национально-изоляционистских ценностей и не формулируют своего отношения к идее регионов-цивилизаций. Вместо этого прагматики представляют переходные процессы в международной системе как длительные и неопределённые по результатам, предполагающие необходимость сохранения за Россией значительной внешнеполитической гибкости. Вместо аналогий с Венским конгрессом некоторые из них предлагали извлечь уроки из соперничества великих держав конца XIX века [15] . Доклады прагматиков отличались пессимизмом, описывая мир как переживающий распад и намеренное уничтожение имевшихся правил поведения без адекватной им замены [16] . России, исходя из этой картины мира, следовало бы постараться нарастить внутренние ресурсы для защиты себя от нестабильности в мире. Характерно, что до возникновения конфликта с Украиной важность такого сосредоточения внутренних сил рассматривалась как приоритетная для России.  

Будущее российского (и американского) самоопределения

Российский интерес к Америке - результат длительной истории отношений и никуда не исчезнет даже в условиях всё более децентрализующегося мира. Этот интерес не удивителен. Удивительно в российских условиях не стремление понять пути развития одной из ведущих держав современного мира, а всплеск надежд на Трампа, воспринимающегося некоторыми чуть ли не как последний шанс на решение проблем, стоящих перед Россией. Столь значительная, особенно на первых порах после его прихода к власти в 2016 и 2024 гг., российская поддержка Трампа вызывает вопросы не только потому, что он никогда не производил впечатление человека, способного мыслить системно или готового выполнять взятые на себя обязательства. Стремление быстро, ценой любого давления получить финансовое или иное вознаграждение характеризует Трампа больше, чем что-либо, приближая его к гоголевским персонажам из «Ревизора» и «Мёртвых душ». Надежды на Трампа заслуживают специального изучения прежде всего потому, что недавний исторический опыт даёт мало оснований на их реализацию. В России помнят, что попытки сотрудничества с США после окончания холодной войны завершались разочарованием. Три попытки «перезагрузить» отношения - Ельцина- Клинтона, Путина-Буша-младшего и Медведева-Обамы - закончились неудачей. Вместо серьёзного диалога сторон при взаимном учёте позиций они каждый раз вели к попыткам более сильной державы продавить свои интересы и завершались международными кризисами от Югославии до Ирака, Грузии, Ливии, Сирии и Украины.
Высокие ставки на Америку свидетельствуют о новом этапе российского самоопределения и могут быть чреваты новым глубоким разочарованием.
 Во избежание такого развития событий важно, чтобы в обсуждениях российских экспертов на первом месте находился поиск национальных интересов, а запрос на внешнее признание не подменял бы собой естественный интерес к другому. Поскольку наш разговор отчасти и о Соединённых Штатах, уместно сделать отступление и припомнить, что и в этой стране, в процессе национального самоопределения, активно обсуждалось соотношение и сопряжение американских интересов с борьбой за внешнее признание. В частности, в ходе обсуждения отношений с СССР после Второй мировой войны приняты решения, которые определили курс США не столько на утверждение национальных интересов, сколько на глобальное противодействие коммунизму. В американском споре столкнулись между собой позиции Джорджа Кеннана и Пола Нитце и его сторонников. Обе стороны выступали за сдерживание СССР. Кеннан ратовал за политическое сдерживание, считая, что оно должно быть не только негативным, но и позитивным по своему смыслу. Позитивность требовала жестов примирения и сохранения определённого уровня доверия между странами. Кеннан не поддерживал милитаризацию отношений и не хотел никаких провокационных действий против Советского Союза, связанных с операциями спецслужб или попытками вытеснения советских вооружённых сил из Европы. К действиям, которые могли способствовать усилению подозрительности Москвы, он относил все основные направления политики Трумэна с 1948-го по 1950-е гг. - создание НАТО и независимого государства -ападная Германия, сохранение американской армии в послевоенной Японии и решение о создании водородной бомбы [17] . Ядерное оружие Кеннан считал недопустимым для использования в политике, полагая, что оно лишь приведёт к гонке вооружений. После окончания холодной войны Кеннан одним из первых верно предсказал, что расширение НАТО на восток спровоцирует кризис в отношениях с Россией. Такое мышление оказалось слишком сложным для сменившего Кеннана в должности главы внешнеполитического планирования Госдепартамента Нитце, а также Трумэна и его госсекретаря Джона Даллеса. Они положили в основу политики Соединённых Штатов военное сдерживание и подрыв внутренних позиций СССР в качестве важной части сдерживания. Это способствовало обострению холодной войны, сделав правилом вмешательство США во внутренние дела стран Европы и остальной части мира для предотвращения распространения коммунизма. На повестке дня оказалось противостояние «демократии» и «тоталитаризма», которое, по убеждению Даллеса, способствовало оживлению внешней политики и восстановлению у американцев «ощущения миссии в мире» [18] . Даже в вопросах ядерного оружия Даллес высказывался в пользу готовности к наступательным действиям. Вопреки стараниям Кеннана убедить администрацию Трумэна в важности независимого определения интересов Америки в мире, возобладала линия противоборства. Известная как доктрина Трумэна, она постулировала приоритетность противодействия коммунизму во всём мире всеми имеющимися средствами, в то время как Кеннан продвигал концепцию, основанную на уверенности в собственных силах - передовой политической системе, индустриальной мощи и сильной армии. Мышление, подобное трумэновскому, далеко не преодолено в Соединённых Штатах. Став ментально зависимой от внешнего признания и борьбы с внешними врагами, Америка утратила национальные ориентиры. Сегодня на роль такого врага выдвинулся Китай, но и Россия не вычеркнута из списка. Америка и -апад в целом по-прежнему во многом определяют себя через противопоставление России [19] . Потребуется время, возможно, десятилетия, чтобы такое положение изменилось.
У России впереди годы размышлений о национальных интересах и ценностях, а также о преодолении ментальной зависимости от внешнего признания.
 В его поиске есть своя рациональность, ведь символическое признание открывает путь для развития различных политических, экономических и иных проектов. В то же время давно подмеченная исследователями тяга к внешнему признанию способна порождать не слишком рациональные в своей основе зигзаги отношений, вызывая к жизни метафоры «далёких друзей» и «близких врагов» [20] . Российские попытки резкого вхождения в -апад, как и развороты от сотрудничества с либеральным -ападом к непримиримому с ним противоборству - из их числа. Отправной точкой российских размышлений о национальных интересах и ценностях могло бы быть понимание, что у России есть будущее без Трампа и стратегического партнёрства с США. Российские интересы определят сами русские, исходя из долгосрочных задач и без оглядки на другие державы. Что касается стремления к признанию, оно, как свидетельствует психология, является важной частью формирования собственного «Я». Но поиск признания и поддержки должен способствовать такому формированию, а не подменять его. Для России это может означать необходимость отказа от не учитывающего своеобразие национальных интересов западноцентризма. В условиях децентрализующихся международных отношений пришло время децентрализовать и поиск внешнего признания. В мире немало стран, которые обладают сходным видением будущего, растущим влиянием и способностью поддержать Россию в её усилиях по построению нового мирового порядка. Автор: Андрей Цыганков, профессор международных отношений Калифорнийского университета в Сан-Франциско
Международное право во дни тягостных раздумий
Иван Сафранчук, Александр Несмашный, Руслан Абейдулаев
Международная политика развивается в пространстве между запросом мирового большинства на общие правила игры и устремлением крупнейших держав к расширению своих возможностей, чтобы гарантированно сдерживать соперников.
Подробнее

Очень специальная?

«Перспектива уничтожения целых бронетанковых, воздушно-десантных и десантных формирований роями беспилотников, способность автономных препятствий и систем наблюдения предотвращать внезапность, потенциал гиперзвуковых ракет для поражения крупных штабов и логистических центров, а также миниатюризация электромагнитных импульсных и ядерных устройств бросят вызов экспедиционным кампаниям» [1] . Примечательно, что это утверждение, столь подходящее к боевым действиям на Украине, сделано в статье, вышедшей ещё в 2018 году. Безусловно, о современных методах боевых действий уже накоплено некоторое теоретическое знание. Особенности вооружённых конфликтов, наглядно проявившиеся на Украине, включая рост значимости беспилотных систем, уязвимость критической инфраструктуры и глубинную трансформацию баланса между наступательными и оборонительными возможностями, не раз описаны, однако в военно-политическом планировании только начинают применяться. Можно ли утверждать, что налицо не столько кризис военной науки, сколько отставание военной практики? Актуален и другой вопрос: в какой мере ход войны на Украине, в российском дискурсе именуемой специальной военной операцией [2] , отражает её особые, «специальные», черты, а в какой - укладывается в закономерности развития военной и политической истории?  

Формирующиеся рамки научно-практического осмысления конфликта

Военные действия на Украине представляют собой крупнейшее по политическим и военным масштабам вооружённое противостояние на европейском континенте после окончания Второй мировой войны. Беспрецедентная региональная значимость и глобальная проекция, а также множество новых черт и тенденций делают конфликт особенно важным в контексте военной теории и практики. Несмотря на текущее отставание практики от теории, тенденции, формирующиеся в ходе боёв на Украине, скорее всего, скажутся на военном строительстве в глобальном масштабе. Так, боевые действия вокруг Ирана в 2025-2026 гг. показывают, что стороны, вовлечённые в конфликты на Ближнем Востоке, нередко адаптируют как технические решения, так и концептуальные элементы, сформировавшиеся или проявившиеся на Украине.
Прежде всего это касается расширенного применения беспилотных систем, выступающих не только как тактический инструмент, но и как экономически эффективный способ вести боевые действия в стратегическом измерении, нанося удары по критически важной инфраструктуре в тылу противника.
 Практика нанесения ударов беспилотниками по инфраструктуре, прежде всего энергетической, апробирована на Ближнем Востоке в 2019-2021 гг., когда хуситы атаковали нефтяные объекты Саудовской Аравии. Продемонстрировав уязвимость энергетических систем для недорогих беспилотных средств поражения, эти удары способствовали стратегическому использованию беспилотников в последующих конфликтах, включая украинский. Те же методы, но уже адаптированные и освоенные на Украине, использовались США и Израилем в операции против Ирана. Тот, в свою очередь, усовершенствовал технологии производства и боевого применения собственных дронов типа «Шахид»/«Герань». Научное и экспертное сообщество занимается осмыслением технологических и концептуальных особенностей нынешней фазы украинского конфликта. На практике речь идёт об их взаимодействии, что подтверждается мировым историческим опытом. Так, реализация концепции блицкрига в начале Второй мировой войны была бы невозможна без соответствующего технологического обеспечения, включая массовое оснащение германских танков средствами радиосвязи, наличия подготовленного командного состава, функционирующего в рамках децентрализованной модели управления (немецкий, исторически оригинальный, вариант натовской концепции Mission Command - Auftragstaktik ). Кроме того, для этого потребовалась единая операционная система, в которую интегрированы и бомбардировочная авиация, и мобильные бронетанковые и мотопехотные подразделения, и усовершенствованные системы снабжения, управления и командования немецкой армии. Аналогичным образом современная позиционная стагнация линии фронта на востоке Украины с её протяжёнными зонами поражения ( kill zone ) также результат взаимодействия технологических и концептуальных факторов. С одной стороны, массовое внедрение беспилотников, а также использование спутниковых коммуникаций (например, Starlink ) для сбора разведданных и целеуказания в режиме реального времени. С другой - децентрализация как систем управления и командования, так и боевых порядков войск. Украинский ВПК постепенно всё шире вовлекает в производство дронов малые инновационные структуры и стартапы. На начальном этапе их высокая адаптивность позволила Украине вырваться вперёд и сохранять преимущество в производстве и применении малых беспилотных систем. Однако такие структуры ограничены в возможностях проведения долгосрочных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, и это в определённый момент позволило России добиться опережения на ряде направлений (например, в развитии оптоволоконных FPV -систем и стратегических дальнобойных дронов). Впрочем, на нынешнем этапе Украина уже вновь пытается вырваться вперёд в производстве и массовости применения дронов оперативного и даже стратегического назначения. На украинских фронтах сохраняется и немалая роль традиционных и даже архаичных средств ведения войны, включая ствольную и реактивную артиллерию, ручные противотанковые и противопехотные средства и устаревшие противотанковые мины, интегрированные в новые технологические контуры, в том числе с использованием беспилотных платформ. Развитие военных концепций и технических средств ведения войны происходит стремительно. В украинском конфликте методы ведения боевых действий меняются ежегодно, если не ежеквартально, и это влияет на формирование не только военных, но и политических целей, тактик и стратегий.  

Технологические и концептуальные особенности

Хотя аналогии и чреваты упрощениями, сравнительный анализ остаётся важным инструментом науки, в том числе военной, а военная история, как и политическая, зачастую развивается в виде восходящей спирали. -акономерности, проявленные в тот или иной исторический период, могут повторяться - в целом или в отдельных чертах, - но на более высоком техническом уровне, во взаимодействии материальных и нематериальных факторов. Война на Украине уже повлияла на развитие военных технологий, тактики и стратегии сильнее, чем любой конвенциональный конфликт после 1945 года. Тому есть ряд причин. Во-первых, боевые действия на Украине ведутся во многом на базе новых технологий и методов в отличие, например, от Корейской войны, ближневосточных войн с участием Израиля 1956, 1967 и 1973 гг., основанных на наследии Второй мировой, а также асимметричных кампаний США во Вьетнаме и Афганистане (плюс афганской кампании СССР), тоже во многом повторявших более ранний исторический опыт. Во-вторых, извлечению универсальных военно-стратегических уроков из операций Вашингтона и его союзников в Ираке, Панаме и Косове мешало принципиальное неравенство сил и технических возможностей сторон. Напротив, в нынешнем конфликте Россия и поддерживаемая -ападом Украина выступают как сопоставимые противники, примерно равные в смысле обычных вооружений, подготовки и, что весьма примечательно, численности личного состава непосредственно на поле боя [3] .  И в-третьих, боевые действия характеризуются множеством особенностей, неожиданных в контексте современной военной науки и практики. Возможно, какие-то проявлялись и ранее, но не были систематически изучены. Некоторые оказались для специалистов сюрпризом, а некоторые демонстрируют сходство с рядом военных конфликтов прошлого. Первой и, пожалуй, самой важной аналогией стало то, что после короткого периода манёвренной войны в конце февраля - начале марта 2022 г. наступила длительная фаза позиционных сражений в стиле Первой мировой или ирано-иракской войны 1980-1988 годов. На начальном этапе боевых действий России не удалось добиться решающего превосходства в воздухе и достичь тем самым к концу февраля 2022 г. целей планировавшейся специальной военной операции. Весной того же года потерпела неудачу и попытка манёвренного сокрушения украинской армии. Переход к позиционной войне стал, возможно, самым важным отличием нынешнего украинского конфликта от боевых операций США и Израиля на Ближнем Востоке всех последних десятилетий. Он был обусловлен в первую очередь возросшей мощностью и точностью современных видов вооружения вместе с непредставимыми ранее возможностями разведки, обнаружения и целеуказания в режиме практически реального времени.
Соответственно, наверное, впервые за всю историю войн ни одна из сторон на Украине не страдает от «тумана войны» - ему на смену пришло «прозрачное поле боя».
 В результате воюющим сторонам сложно достичь уже не только стратегической или оперативной, но и тактической внезапности, необходимой для наступательных операций, особенно на подготовленные оборонительные линии противника. Боевые порядки наступающих войск ещё на стадии сосредоточения и выдвижения к линии соприкосновения с противником обнаруживаются средствами воздушной разведки и в близком к реальному времени режиме поражаются ствольной артиллерией, ракетными системами или дронами различного предназначения (от FPV и дронов-камикадзе до крупных дронов, оснащённых собственными миниатюрными видами управляемого вооружения). На поле боя существенно возросла значимость ракетного и артиллерийского огня, а его точность и поражающая мощь значительно увеличились за счёт интеграции с современными системами разведки и целеуказания, формируя единые разведывательно-ударные контуры. Роль артиллерии в ходе украинского конфликта претерпела заметную эволюцию. На начальном этапе именно артиллерия и реактивные системы залпового огня среднего калибра были ключевыми средствами огневого поражения, а количественные параметры (число стволов и объёмы боеприпасов) являлись определяющими. С учётом значительных ресурсов такой подход соответствовал интересам российской стороны и опирался на традиционную доктрину массированного огневого воздействия ( fires dominance ). Однако по мере развития и распространения малых беспилотных систем, а также роста их поражающих характеристик и дальности применения классическая артиллерия превращается из основного средства огневого воздействия в приоритетную цель. Это вынуждает артиллерийские подразделения к постоянному маневрированию ( shoot-and-scoot ), увеличению дальности стрельбы и постепенному переходу преимущественно на самоходные платформы. Существенно возрастает значение мобильности и рассредоточения артиллерийских систем. Даже увеличение дальности стрельбы классической артиллерии не позволяет в полной мере вывести её за пределы зон поражения вдоль линии соприкосновения сторон, ширина которых может достигать десятков километров.
Решающую роль начинает играть не столько масса огня, сколько его точность, а также скорость передачи данных и уровень интеграции сенсоров и ударных платформ.
 В частности, возрастает значение высокоточных дальнобойных оперативно-тактических ракетных систем, преимущественно наземного базирования, которые в сочетании с современными средствами разведки и целеуказания способны обеспечивать поражение приоритетных целей, включая мобильные. Самолёты, а также крупные БПЛА, оснащённые собственными средствами воздушного поражения, имеют возможность наносить дальние удары управляемыми ракетами и бомбами. Особенно это касается российской бомбардировочной авиации, активно применяющей корректируемые авиабомбы различного калибра, хотя в последнее время активизировалась и украинская авиация. Это позволяет эффективно поражать позиции противника, не заходя (или частично заходя) в зону действия его наземной ПВО. И тем не менее российской авиации не удалось обеспечить свободу действий над Украиной. Вместе с тем увеличение дальности применения и масштабов использования планирующих авиационных боеприпасов стало одним из немногих факторов, оказывающих качественное влияние на динамику боевых действий, особенно с учётом сохраняющегося количественного и качественного превосходства ВКС РФ над ВВС Украины. А вот значимость ударных вертолётов существенно снизилась к исходу пятого года войны ввиду их уязвимости для ударов БПЛА, в первую очередь дронов-перехватчиков, и возросшей эффективности войсковой ПВО. В условиях постоянного обстрела как наступающей, так и обороняющейся стороне необходимо усиление децентрализации и маскировки боевых порядков. Сухопутные войска используют новые, иногда экстравагантные, способы защиты бронетехники, включая как бронирование, так и активные и пассивные системы противодействия. Огромные потери в бронетехнике и её возросшая уязвимость вынуждают стороны воздерживаться от её массового и активного применения. По мере углубления зон поражения вдоль линии соприкосновения логистика и устойчивое снабжение войск не просто становятся средствами обеспечения, а превращаются в самоценные виды ведения боевых действий. Растёт значимость как полевых, так и долговременных фортификационных сооружений, а также мер маскировки, защиты линий снабжения и обеспечения общей устойчивости инфраструктуры, включая не только наземные, но и частично подземные элементы. Речь не только о тактическом уровне поля боя, но и о стратегическом уровне оборонительного обустройства, включая создание глубоко эшелонированных систем обороны. Возрождается интерес к методам пассивной обороны, когда наряду с традиционными фортификациями (бетонированные укрепления, защитные сооружения) используются современные технологические средства - беспилотные системы, сенсоры, интегрированные в оборонительные линии стационарные и мобильные автономные системы наблюдения и огневого поражения. Подобные подходы уже находят практическое воплощение даже в политике государств восточного фланга НАТО, прежде всего Польши и стран Балтии, где планируется укрепление оборонительной инфраструктуры и формирование многоуровневых систем стратегического сдерживания на внешних рубежах [4] .  

Тактический кризис и позиционный тупик

Ситуация, когда наступающая сторона не способна обеспечить концентрацию сил и средств, необходимую для прорыва обороны, известна со времён Первой мировой как «тактический кризис» [5] и отмечалась ещё с начала XX века в ходе, в частности, англо-бурской и русско-японской войн. Тактический кризис - превосходство обороны над нападением, вызывающее переход от манёвренных боёв к позиционной окопной войне. С одной стороны , текущие боевые действия на Украине стали сетецентричными, практически в режиме реального времени можно управлять боевыми действиями малых подразделений тактического звена и даже отдельных групп бойцов или боевых машин. С другой - при наступлении на оборудованные оборонительные линии противника (или проникновении через них) под сильным огнём и визуальным контролем беспилотников требуется децентрализация боевых порядков. Соответственно, появилась практика формирования специальных малых штурмовых групп, обычно (но не всегда, как показывает опыт долговременной войны на истощение) хорошо вооружённых и подготовленных. Тут просматривается аналогия с немецкими штурмовыми частями кайзеровской армии ( Sturmtruppen ), появившимися затем и в остальных европейских армиях периода Первой мировой. Их специализацией являлись именно прорывы долговременной эшелонированной обороны под сильным огнём противника для обеспечения прохода обычных пехотных частей [6] . Почти за пять лет украинского конфликта тактический кризис существенно углубился. Наиболее остро он проявляется на уровне малых подразделений, будучи связанным с борьбой за «малый воздух», где доминирование беспилотников резко ограничивает свободу манёвра. Тяжёлая техника в значительной степени вытеснена с переднего края на оперативную глубину, а большие потери малых подразделений и снижение их эффективности приобретают каскадный характер, распространяясь на более крупные формирования и трансформируясь в кризис оперативного и частично стратегического уровня. Возможности войск ограничены, применение огневых средств фрагментарно, а межвидовое взаимодействие всё чаще сводится к обеспечению целыми войсковыми соединениями локального продвижения малых штурмовых групп. В условиях прозрачности поля боя пространство глубиной до 30-35 км вдоль линии соприкосновения превращается в единую зону поражения, где доминирует штурмовая пехота. Тем не менее гиперболизация роли беспилотников, характерная для ряда исследований современных локальных конфликтов, включая вторую карабахскую войну 2020 г., а также гражданские войны в Сирии и Ливии и начальный этап украинского конфликта, позже подверглась корректировке [7] . Военная ситуация определяется не только применением дронов, а системностью, оперативностью передачи данных и совместимостью различных элементов разведывательно-ударного комплекса, отражая переход к динамичным формам сетевого ведения войны и ускоренной цифровизации боевых действий [8] . Именно вторая карабахская война и ближневосточные конфликты предыдущих лет выявили многие признаки войн нового поколения, ставшие реальностью на Украине после февраля 2022 г.: отсутствие «тумана войны», важность корректируемого воздушными средствами целеуказания огневого поражения на значительную глубину позиций противника, просачивание небольших штурмовых групп через укреплённые оборонительные линии, сочетание высокотехнологичных и высокоточных средств огневого подавления с массовым использованием традиционных, устаревших артиллерийских систем, массовое использование дронов в качестве самостоятельных разведывательно-ударных сил [9] . В результате именно сейчас меняются организационно-штатные системы и стандарты, десятилетиями и даже столетиями определявшие структуру вооружённых сил. Иерархические модели, включая классические третично-четвертичные схемы (например, три отделения - взвод, три взвода - рота и т.д.), характерные для военных систем предыдущих веков, особенно на уровне тактических подразделений, постепенно уступают место более гибким децентрализованным формам организации.  

Война на истощение и фактор стратегической культуры

С лета 2023 г., после неудачи украинского контрнаступления на запорожском направлении, боевые действия зашли в позиционный тупик, что ознаменовало переход в фазу затяжной войны на истощение. Важно уточнить, что война на истощение не синоним позиционной или неманёвренной войны. В условиях активного применения воздушных средств поражения и нанесения глубинных ударов по тыловой инфраструктуре она может быть динамичной и в какой-то мере манёвренной. Война на истощение представляет собой не аномалию, а одну из базовых исторических форм вооружённого противостояния, «потому что войны чаще всего выигрываются и проигрываются именно за счёт истощения» [10] . Несмотря на наличие сопоставимых возможностей на поле боя, стороны украинской войны располагают принципиально различными ресурсами для ведения длительных боевых действий и военно-политического противостояния. Почти за пять лет интенсивных боевых действий ни на концептуальном, ни на технологическом уровне не были выработаны эффективные механизмы выхода из тупика, и дальнейшая эскалация не приводит к оперативному и тем более стратегическому прорыву, а лишь воспроизводит с возрастающими потерями существующую модель затяжной войны. С переходом в стадию войны на истощение существенно возросло значение стратегической логистики и устойчивости военной экономики, а также общественно-политической стабильности для обеих сторон.
В долговременной перспективе эти обстоятельства могут оказаться более важными, чем военная стратегия или оперативно-тактическое искусство.
 В значительной степени этими обстоятельствами объясняется назначение в мае 2024 г. на пост министра обороны России Андрея Белоусова, имеющего профессиональный опыт в сфере финансов и государственного аудита. Динамичное развитие военных технологий, а также адаптация к ним концептуальных подходов, военно-стратегических теорий и оперативно-тактических практик не отменяют того обстоятельства, что государства (а иногда и негосударственные акторы) склонны вести войны и реагировать на вызовы безопасности преимущественно в рамках традиционных моделей. Это обусловлено совокупностью политических, географических, культурных, социальных, исторических, бюрократических и психологических факторов, а также сформированными на их основе механизмами и практиками, составляющими стратегическую культуру страны. Анализируя истоки и динамику ведения российской армией широкомасштабной войны, специалисты по военной истории могут найти аналогии с тем, как Россия/СССР готовились к Первой или Второй мировым войнам, а до этого - к многочисленным европейским конфликтам XVIII-XIX веков, как эти войны велись и к каким результатам обычно приводили [11] . Некоторые характеристики современного военного поведения Украины аналогичны её историко-военным и стратегическим традициям. В их основе лежит культура гибкой и децентрализованной военной организации казачества, а также многовековой опыт нерегулярной, партизанской войны и гражданского сопротивления. Это создаёт устойчивую институционально-культурную основу для адаптивных моделей ведения войны, характеризующихся высокой степенью автономии на тактическом уровне и способностью украинского общества к быстрой мобилизации и самоорганизации в условиях внешнего и обычно превосходящего ресурсного давления. Тем не менее даже после почти пяти лет тактического кризиса и почти трёх лет войны на истощение нельзя быть уверенным, что по мере изобретения или внедрения новых вооружений и адаптации к ним военных концепций и практик война вновь не перейдёт к частично манёвренным или каким-то иным, новым способам ведения боевых действий.  

Цели и стратегии конфликтующих сторон

В ходе развития широкомасштабных боевых действий Украина и поддерживающие её страны -апада во многом исходили из предположения, что в условиях затяжного конфликта можно добиться стратегического поражения Москвы за счёт наращивания высокотехнологичных вооружений и применения масштабных экономических санкций. Такой подход базировался на представлении о высокой уязвимости российской общественно-политической системы и экономики для внешнего давления и предполагал её внутреннюю дестабилизацию вплоть до смены режима. В более широком смысле речь шла об экстраполяции сценариев системного кризиса революционного типа, сопоставимых с событиями 1917 г., на современные условия. В терминах политической науки это ремейк западной стратегии политического сдерживания ( containment ) путём постепенного военно-политического, экономического и технологического удушения России, реализованной США и странами НАТО против СССР в годы холодной войны [12] . С одной стороны , надежды -апада и Украины выглядят обоснованными: в экономических, финансовых и технологических ресурсах безусловное преимущество на стороне -апада. С другой стороны , следует учесть не только ускоряющуюся примерно с середины 2022 г. военно-экономическую мобилизацию России и имеющиеся у неё значительные запасы военного назначения, но и более централизованную систему управления и более оперативный и во многом персонализированный процесс принятия стратегических решений. Тем временем на -ападе ещё продолжаются дискуссии о целесообразности милитаризации собственных экономик и эффективности долговременной политики стратегического удушения России. Это ставит вопрос о релевантности для войны на Украине понятия стратегической глубины, то есть того, что на протяжении столетий составляло главное преимущество России, особенно при ведении широкомасштабных и долговременных войн. Кроме собственного военно-промышленного производства Россия также осуществляет из Китая и других стран импорт технологий и изделий двойного назначения, в частности коммерческих дронов, составляющих значительную часть арсенала беспилотников как российской, так и украинской армии.
Опора России в гонке вооружений с -ападом на ресурсное и технологическое содействие Китая и иных незападных акторов стала важнейшим фактором, снизившим действенность политического сдерживания, реализуемого США и их европейскими союзниками.
 Сдерживание хорошо работало в условиях биполярной системы, в которой Соединённые Штаты могли концентрировать усилия против одного противника. В полицентричном миропорядке оно менее эффективно. Как отмечал классик теории политического сдерживания Джон Льюис Гэддис, его невозможно вырвать из исторического контекста, в котором оно сформировалось [13] . Вторая мировая война продемонстрировала, что в долговременном противостоянии военно-промышленных потенциалов преимущество у той из сторон, которая не концентрируется на высокотехнологичных вооружениях с лучшими характеристиками, а производит больше более простого вооружения, чем противник. Иллюстрацией этого применительно к войне на Украине было то, что на начальном этапе символом гонки вооружений стал обычный 155-мм артиллерийский снаряд, потребность в котором исчислялась миллионами штук, а не высокотехнологичный и высокоточный самонаводящийся снаряд «Эскалибур» аналогичного калибра. Сейчас эту тенденцию можно с достаточной степенью уверенности экстраполировать на беспилотные системы и некоторые типы дальнобойных баллистических и крылатых ракет и даже на внедрение искусственного интеллекта и глубокую интеграцию гражданских и военных технологий, которая в определённых случаях приводит к существенному удешевлению массового производства этих систем вооружений. Однако количественное техническое превосходство не является главным ресурсом России в войне на истощение с Украиной и поддерживающим её -ападом. Даже при массовом внедрении самых высоких технологий, включая различные виды дронов, украинская война - в первую очередь война сухопутная, где значимость пехоты, особенно подготовленной и мотивированной, очень высока. В этом у России есть серьёзное преимущество - её мобилизационный резерв много больше, чем у Украины. Там уже прошло несколько волн мобилизации, а дальнейшее увеличение числа мобилизованных станет источником общественного и политического кризиса. Россия же пока ограничилась одной частичной мобилизацией осенью 2022 г., а в последующем компенсировала боевые потери преимущественно за счёт привлечения контрактников, резервистов, а также скрытых («квази») мобилизационных мер. Плюс вплоть до лета 2023 г. в кровопролитных боях на истощение в Донбассе с российской стороны активно принимала участие ЧВК «Вагнер», в значительной мере укомплектованная контрактниками со специфическими особенностями биографии. Даже кратковременное появление северокорейских подразделений в 2024-2025 гг. в Курской области повлияло на соотношение численности военнослужащих на том критическом для российской стороны этапе войны.
Иными словами, главный расчёт военно-политического руководства России в условиях войны на истощение - на то, что человеческие ресурсы украинской армии будут исчерпаны быстрее, чем Украина при содействии союзников сможет добиться устойчивого военно-технического превосходства.
 Эксперты уже отмечали, что беспилотные системы могут частично компенсировать кадровый дефицит Украины. Без масштабного насыщения войск дронами это вряд ли возможно, несмотря на создание «дронового барьера» («стены дронов») как ключевого элемента украинской обороны и сдерживания в условиях затяжного конфликта, особенно на фоне возможного снижения западной военно-технической помощи. Однако на текущем уровне технологического развития эффективность замены людей дронами остаётся ограниченной. Беспилотные системы, несмотря на их масштабируемость и дешевизну благодаря развитию автономных решений и аддитивных технологий ( 3D -печати) даже на тактическом уровне, всё же не способны заменить людей, особенно когда речь идёт об удержании территории, ведении наступательных действий и обеспечении устойчивости управления. Пока украинский конфликт демонстрирует пределы технологизации войны: даже при высокой степени автоматизации и цифровизации боевых действий человеческий фактор остаётся ключевым как в тактическом, так и в оперативно-стратегическом измерении [14] . Конечно, реальность на полях войны, как это не раз происходило с самого её начала, может вновь в корне измениться. Мобилизационного потенциала Украины даже при беспрецедентном уровне военных потерь и миграционном оттоке может хватить ещё надолго. Кроме того, обе стороны демонстрируют небывалую устойчивость как в военной, так и в политической и экономической сферах, способность переносить серьёзные людские, материальные и политические потери.
Наряду с этим стороны продолжают демонстрировать способность к адаптации в техническом плане и концептуальных методах ведения боевых действий.
 В попытках вырваться из позиционного тупика наносятся массированные воздушные и ракетные удары по военным и гражданским целям в глубине территорий противника, увеличивающие экономические и политические потери войны на истощение. Это становится своеобразной аналогией ракетной «войны городов» времён ирано-иракской войны или ударов по столицам с помощью авиации, дальнобойной артиллерии и даже боевых дирижаблей в годы Первой мировой войны. Во всех подобных случаях с установлением статичной окопной войны стороны пытались оказать на врага военно-политическое давление, дабы подорвать его политическую волю и деморализовать население. Анализ большинства эпизодов последних десятилетий, в которых авиационные бомбардировки использовались для этой цели, показывает ограниченность их эффекта. Деморализация одной из сторон и утрата ею способности продолжать войну обычно становится следствием тяжёлых военных поражений и потерь непосредственно на поле боя [15] . Тем не менее стороны войны на Украине пока наращивают возможности атаковать противника в глубоком тылу, используя свои специфические возможности и преимущества. Стремясь нанести ущерб экономическому и энергетическому потенциалу Украины, дестабилизировать её транспортную и инфраструктурную сеть и тем самым ослабить волю общества к сопротивлению, Россия полагается на комбинированное применение дронов, крылатых и баллистических ракет морского, наземного и воздушного базирования. На начальном этапе конфликта аналогичные атаки со стороны Украины проводились преимущественно с помощью сравнительно простых дронов. В настоящее время Украина существенно нарастила возможности как беспилотных систем, так и ракетных комплексов и может наносить удары на значительную глубину - до тысяч километров по территории России. Особое внимание уделяется поражению энергетических и инфраструктурных объектов, что помимо военного эффекта обеспечивает и медийный резонанс. Кроме этого Украина намерена увеличить политические и репутационные издержки для России, нацеливаясь на  критически важные объекты, включая элементы системы стратегического ядерного сдерживания (аэродромы стратегической авиации, РЛС СПРН), а также символически значимую инфраструктуру, такую как Крымский мост. -десь наблюдается асимметрия ресурсных возможностей и формирование асимметричных стратегий, что характерно и для ряда конфликтов на Ближнем Востоке. Действия с целью военно-политического давления имеют преимущественно специальный, а не общевойсковой характер и по масштабу несопоставимы с классическими военными операциями. Например, вторжение в Курскую область в 2024 г. в значительной степени также было обусловлено политическими, а не военными целями - прежде всего намерением повлиять на устойчивость российского руководства и ослабить волю к продолжению боевых действий. В отличие от Украины и западных стран стратегия России в затяжной войне на истощение ориентирована преимущественно на военные, а не на политические цели. Москва исходит не столько из ожиданий политической и экономической дестабилизации или утраты Киевом западной поддержки, сколько из расчёта на истощение и коллапс украинского военного потенциала под воздействием высоких потерь - уже с последующими политическими итогами. Как отмечали некоторые западные эксперты, российский подход может быть охарактеризован как стратегия «устойчивого истощения» ( sustainable attrition ). По своей логике он сопоставим с подходами, применявшимися американским генералом Улиссом Грантом в ходе Гражданской войны в США или английским фельдмаршалом Дугласом Хейгом в позиционной фазе Первой мировой войны. В такой стратегии ставка делается на достижение «кульминационного момента» боевых действий (в классических терминах Клаузевица), после которого истощение ресурсов и снижение устойчивости противника могут привести к дезорганизации вооружённых сил либо к утрате руководством политической воли к продолжению войны. В российском экспертном дискурсе в качестве стратегии достижения перелома в позиционной войне нередко упоминается концепция, условно обозначаемая как «стратегия Брусиловского прорыва». Она предполагает диверсификацию направлений одновременных ударов с целью последовательного вскрытия эшелонированной обороны противника и перераспределения его ограниченных ресурсов. В условиях сохранения Россией наступательной инициативы данный подход вынуждает ВСУ рассредоточивать силы и задействовать ограниченные резервы на нескольких участках фронта одновременно. Примерами могут служить открытие нового направления боевых действий на севере Харьковской области в мае 2024 г., расширение активности на севере Сумской области после завершения курской операции весной 2025 г., а также аналогичные действия на других участках фронта для отвлечения украинских резервов. В более широком смысле такой подход укладывается в стратегию истощения противника посредством серии распределённых ударов, которую иногда называют стратегией «множества ограниченных воздействий» или «тысячи порезов». В ходе упорных оборонительных боёв украинская армия нередко удерживает опорные и населённые пункты, действуя в условиях частичного или почти полного окружения и применяя элементы эшелонированной и «эластичной» обороны в глубину. Эта операционная модель предполагает тактические уступки пространства ради сохранения боеспособности подразделений, изматывания противника и последующего восстановления оборонительной устойчивости на оперативной глубине. Восходя к практике германской армии на завершающем этапе Первой мировой войны, эта модель была адаптирована вермахтом преимущественно на восточном фронте Второй мировой войны, где сочетание манёвренной обороны, оперативной глубины, гибкого управления и настойчивых контратак позволяло компенсировать локальное превосходство противника [16] . Война на Украине привела к существенному переосмыслению теории и практики ядерного сдерживания. Сохраняя применимость, оно проявляется в иной, менее предсказуемой и канонической, конфигурации, чем предполагалось ведущими ядерными державами. Как в России, так и на -ападе уже обсуждают вероятность применения ядерного оружия и его новых средств доставки, возможной интеграции с высокоточными конвенциональными средствами, а также влияние подобных сценариев на глобальную стратегическую стабильность. В академическом дискурсе рассматриваются гипотетические сценарии применения ядерного оружия в кризисные моменты украинского конфликта, включая осень 2022 года [17] . Одновременно идёт адаптация доктрин, включая пересмотр параметров «ядерного порога». В частности, Россия уже внесла изменения в свою ядерную доктрину. Франция выдвинула концепцию передового (но пока временного и «рассредоточенного») ядерного базирования в рамках перспектив создания возможностей для формирования системы стратегического ядерного сдерживания ЕС. Уроки украинского конфликта и иных военных кампаний последних лет ведут к пересмотру ключевыми мировыми державами, включая Китай, представлений о будущих войнах, которые всё чаще видятся как затяжные конфликты на истощение [18] .  

-аключение

Рутинизация украинского конфликта - в большей степени со стороны России (можно провести отдалённую аналогию с почти бесконечной Кавказской войной Российской империи XVIII-XIX веков), а на текущем этапе уже в определённой мере и со стороны Украины - отражает переход войны в затяжную фазу. Для неё характерна адаптация государственных и общественных институтов сторон к длительному противостоянию, с переходом от войны на истощение к «войне на выносливость» [19] . С концептуальной точки зрения уже на пятом году полномасштабных боевых действий украинский конфликт демонстрирует признаки «тактического кризиса», выражающегося в преобладании оборонительных и позиционных форм над манёвренными операциями, а также в доминировании изнурительной войны на истощение в условиях «прозрачного поля боя». Но нельзя исключать, что в обозримом будущем характер войны может вновь измениться за счёт внедрения новых вооружений и технологических решений, либо появления иных концептуальных подходов, либо, что наиболее вероятно, сочетания того и другого. Украинский конфликт предоставляет уникальный опыт ведения войны, основанной на комбинированном применении высокотехнологичных и традиционных систем вооружений. Россия продолжает демонстрировать устойчивую способность к восполнению значительных потерь в живой силе и технике, одновременно предпринимая попытки долговременной трансформации военной организации и структуры Вооружённых сил.
Соответственно, при любом исходе российская армия накопит значительный опыт ведения крупномасштабных войн нового поколения.
 Украина, если сохранит устойчивость государственных институтов, станет более милитаризованной страной, обладающей уникальным боевым опытом, подготовленным кадровым потенциалом и развитой военной и стратегической культурой. На Украине просматриваются перспективы распространения децентрализованных военных практик и формирования «общества войны», характерного для стран, вовлечённых в длительные конфликты высокой интенсивности. Однако нельзя исключать и более глубокую социально-политическую реконфигурацию украинского государства в условиях качественно иной технологической среды и изменившейся природы вооружённой борьбы. Автор: Сергей Минасян, доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа, старший научный сотрудник Института востоковедения Национальной академии наук Республики Армения (г. Ереван)
Держи меня, соломинка, держи!
Фёдор Лукьянов
Мир утрачивает системные предохранители и предстаёт пространством охоты в разгар объявленного сезона. -а что держаться? -а здравый смысл и точную оценку своих возможностей применительно к собственным желаниям. Эта соломинка поможет не разжечь пламя, а удержаться вне его.
Подробнее

-а рамками нефти

В ХХ веке во главе угла стояла геополитика всеобщего дефицита, когда разные страны соперничали за ограниченные ресурсы, сосредоточенные в небольших географических ареалах, таких как нефтяные и газовые месторождения и стратегически важные залежи полезных ископаемых. Это соперничество рождало альянсы, разжигало войны и определяло иерархию силы и власти в мире. В XXI веке всё выстраивается вокруг совершенно иной логики. Сегодня речь идёт не о контроле над дефицитными ресурсами, а о регулировании изобилия. Сельскохозяйственная биомасса олицетворяет собой этот сдвиг. Ежегодно в мире производятся миллиарды тонн сельскохозяйственных отходов - стеблей риса, пшеницы, кукурузы и сахарного тростника, которые сжигаются, выбрасываются или разлагаются. Эти отходы представляют собой самые обильные возобновляемые ресурсы на планете, оставаясь невидимыми для рынков, политиков и стратегов. Они невидимы неслучайно; это следствие такой организации мировой экономики, при которой вознаграждается централизация и дефицит, но не распределение и обновление.
К сельскохозяйственной биомассе следует относиться как к стратегическому капиталу - возобновляемому активу, способному одновременно генерировать экономическую прибыль, лидерство в области технологий, институциональную устойчивость и геополитическую независимость.
 Вместо того, чтобы воспринимать сельскохозяйственную биомассу просто как источник энергии или экологический актив, мы можем подумать о способе получения возобновляемых биоресурсов и их преобразовании в устойчивый геополитический потенциал посредством согласованной промышленной эксплуатации. Взяв на вооружение эту трансформацию, страны БРИКС смогут переформатировать политэкономию энергетики и продовольствия, а также обрести стратегическую мощь.  

От дефицита к изобилию: геополитика биомассы

С середины ХХ века мировая экономика организовывалась вокруг стоимости, растущей из-за наличия дефицит а . Полезные ископаемые не возобновляются, они сконцентрированы в определённых географических областях, и их трудно извлекать. Нефть, природный газ и важные минералы стоят дорого по той простой причине, что их поставки можно контролировать. Подобный контроль позволяет генерировать ренту, которая используется для пополнения государственной казны, финансирования корпораций и приобретения стратегического влияния. После окончания холодной войны развитие мировой энергетики строилось вокруг институтов и финансовых механизмов, обеспечивавших значительное влияние странам, которые контролировали капитал, технологии, морские пути и резервные валюты. При таком ведении дел создавалась зависимость, которую эти страны всё больше использовали в качестве рычага для получения стратегических преимуществ. С точки зрения многих стратегов из стран БРИКС, недавно принятые меры - такие как предложенные стопроцентные пошлины для покупателей российских энергоносителей, фактическое закрытие Ормузского пролива и контроль над запасами нефти в Венесуэле Соединёнными Штатами - часть более широкой стратегической конкуренции за рынки энергоносителей. Однако система начинает трещать по швам. По мере расширения механизмов ценообразования и платы за выбросы двуокиси углерода, а также с учётом того, что сегодня всё труднее игнорировать издержки загрязнения окружающей среды, а стратегическая уязвимость из-за зависимости от ископаемого топлива становится всё более очевидной, экономические расчёты меняются . Таким образом, сельскохозяйственная биомасса становится видимой - не потому, что изменились её физические свойства, а в силу того, что наконец-то появляются институциональные структуры для оценки её стоимости. Как отмечается в докладе Chatham House [1] , переход к экономике, основанной на биоресурсах, «привносит новую геополитическую динамику и может породить новых доминирующих на мировой сцене игроков, обладающих природными ресурсами, инвестирующих в научные исследования, разработки, инновации, а также в обрабатывающие отрасли».
Глобальный энергетический порядок-2040: контуры возникающей системы
Шамиль Еникеев
Всё определит не военная сила и не объём ресурсов, а способность строить устойчивые институты, альянсы, технологические системы и доверие как инфраструктурный ресурс международной системы. Доверие становится дефицитным быстрее, чем любой минерал или энергоноситель.
Подробнее
 

Биомасса как стратегический актив

Особенности сельскохозяйственной биомассы радикальным образом отличают её от ископаемого топлива. Её запасы обильны и неисчерпаемы, равномерно распределены по всему земному шару, а не сконцентрированы в конкретных географических регионах, возобновляемы и могут управляться местными властями, поскольку не зависят от сложной инфраструктуры извлечения. Одна только Индия ежегодно производит свыше 500 млн тонн отходов сельскохозяйственного производства. Каждый год сжигается около 92 миллионов тонн рисовой соломы. Ежегодные экономические издержки оцениваются в 339,4 млрд долларов, что эквивалентно 9,5 процента ВВП Индии, тогда как ежегодные потери человеческого капитала оцениваются в 1,72 млн преждевременных смертей от загрязнения воздуха мелкими частицами продуктов горения. Китай генерирует ещё большие объёмы - более 600 млн тонн сельскохозяйственных отходов. Бразилия, Россия и ЮАР добавляют ещё сотни миллионов тонн. Эти отходы способны удовлетворить до 25 процентов мирового спроса на жидкое топливо и одновременно снизить зависимость от импорта минеральных удобрений, что одной только Индии ежегодно обходится более чем в 14,5 млрд долларов. Преобразование сельскохозяйственных отходов в биотопливо и биохимические агенты могло бы снизить выбросы парниковых газов на 60-80 процентов в сравнении с ископаемым топливом и одновременно улучшить почвы с помощью компоста и древесного угля.   Совместные ресурсы стран БРИКС Хотя Индия являет собой одновременно пример кризиса и возможностей в том, что касается сельскохозяйственной массы, это не единственная страна БРИКС, богатая подобными ресурсами. Россия производит огромные объёмы пшеничной и ячменной соломы, Бразилия славится обильными отходами, остающимися от сахарного тростника и соевых бобов, Китай выдаёт огромную массу отходов в процессе культивации кукурузы и риса, а у ЮАР образуются существенные отходы после обработки сахарного тростника и маиса. Вопрос не в том, какая страна производит больше биомассы, а смогут ли страны БРИКС создать совместную структуру для преобразования этих разбросанных по разным регионам ресурсов в общий стратегический актив. Развитие совместных научно-исследовательских центров, гармонизация стандартов качества и согласование инвестиционных стратегий могли бы способствовать созданию гораздо большей стоимости, чем это под силу любой отдельно взятой стране, что лишний раз подчёркивает важность институционального измерения.
Традиционно рассматриваемая как ценный источник возобновляемой энергетики или компонент безотходной экономики, сельскохозяйственная биомасса должна быть также признана стратегическим капиталом - активом, приносящим устойчивые экономические, технологические, институциональные и геополитические выгоды за счёт эффективного управления и внедрения инноваций.
 Её стоимость зависит от технологий по её преобразованию и контроля за её использованием, что делает биомассу жизненно важным многомерным активом для обеспечения экономического роста, технологического лидерства, институциональной устойчивости и стратегической независимости, что в конечном счёте содействует экономической и мировой геополитической стабильности.  

Почему Россия имеет значение: стратегические возможности

Россия занимает особое место в формирующейся биоэкономике. Будучи крупнейшим в мире экспортёром пшеницы и крупным производителем ячменя, кукурузы и других зерновых культур, Россия генерирует большие отходы сельскохозяйственного производства, которые оцениваются в 100-150 млн тонн ежегодно. Подобные отходы - не только вызов в смысле их утилизации, но и стратегическая возможность диверсифицировать экономическую базу России, снизив зависимость от экспорта углеводородов. Более того, Россия накопила значительные знания и экспертизу в технологиях биокаталитической и ферментной конверсии благодаря многолетним инвестициям в биотехнологии и промышленную химию. Эта научная инфраструктура создаёт фундамент для превращения России в экспортёра технологий в сфере биоэкономики и её избавления от имиджа поставщика сырьевых материалов. Что касается геополитики, то потенциальная роль России в биоэкономике согласуется с её более широкими стратегическими целями: снижение зависимости от западных технологий и финансовых систем, диверсификация рынков экспорта в направлении Азии и Глобального Юга, а также создание институциональных структур в рамках БРИКС, независимых от институтов, в которых доминирует -апад. Биоэкономика предоставляет России возможность сохранить свой статус в качестве крупной державы по мере снижения зависимости от ископаемого топлива и перехода к более диверсифицированной и устойчивой экономической базе.  

Архитектура реализации

Переход от накопления сельскохозяйственных отходов к формированию стратегического капитала требует институциональной архитектуры, способной согласовывать инвестиции, вводить единые стандарты качества, облегчать торговлю и делиться знаниями. Несколько строительных кирпичиков уже заложено. Во-первых , биоэкономическая платформа БРИКС. В феврале 2026 г. президент Владимир Путин формально предложил запустить совместные проекты в сфере биоэкономики с партнёрами по БРИКС, охарактеризовав эту отрасль как ключевую «с точки зрения качества роста мировой экономики». Во-вторых , это специализированное финансирование через Новый банк развития (НБР). НБР намерен направлять 40 процентов всего финансирования на проекты 2026 г. в сфере климата и энергетического перехода. Утверждённые проекты в области возобновляемой энергетики оцениваются в 300 млн долларов для Бразилии, 250 млн долларов для Индии, 180 млн долларов для ЮАР и 81 миллион долларов для Китая. В-третьих , это биоочистные коридоры БРИКС. Нынешняя структурная программа BRICS STI поддерживает совместные исследования по конверсии биомассы, которые можно масштабировать, создав сеть биоочистных коридоров, связывающих сырьевые регионы с центрами промышленной переработки.
Повестка устойчивого развития после 2030 года: возможные развилки
Игорь Макаров
Три с половиной года остаётся до 2030 г. - окончания срока реализации Целей устойчивого развития (ЦУР) - главной международной инициативы, устанавливающей долгосрочные ориентиры для будущего человечества. Уже очевидно, что она провалилась: преодоление бедности, решение экологических проблем и построение инклюзивного и справедливого общества остались красивой мечтой.
Подробнее
В-четвёртых , это согласованные стандарты. В июле 2026 г. Индия подписала первый пакт по сотрудничеству в области стандартов с партнёрами по БРИКС, целью которого является создание общей системы регулирования биотоплива и биологических удобрений. В-пятых , это общий рынок БРИКС по биологическим удобрениям. «Внутренняя декларация» министров сельского хозяйства стран БРИКС 2025 г. обязала страны-члены укреплять продовольственную безопасность за счёт расширения сотрудничества. Наконец , это интеграция углеродного рынка. Страны БРИКС могли бы совместно договариваться о доступе на мировые углеродные рынки. Эти шесть институциональных столпов опираются на имеющиеся платформы и расширяют их до связной и цельной биоэкономической архитектуры. Нужно не изобретать, а координировать.  

Ограничения модели использования биомассы

При любом сбалансированном подходе необходимо признать и три ключевых ограничения. Во-первых , сбор отходов сельскохозяйственного производства зачастую неосуществим в экономическом отношении из-за проблем с логистикой, особенно в регионах с неразвитой инфраструктурой, где издержки порой превышают стоимость сырья. Во-вторых , часть отходов должна оставаться на полях для оздоровления почвы, в зависимости от уровня её истощения в разных местах. В-третьих , у биомассы значительно более низкая плотность энергии, чем у ископаемого топлива. Она составляет около трети плотности энергии сырой нефти, что порождает проблемы с её хранением и транспортировкой. Однако технологический прогресс позволяет постепенно решать эти проблемы. Данные ограничения подчёркивают потребность в инновациях, региональном сотрудничестве и развитии биоочистных сооружений. Хотя биомасса не может полностью заменить нефть, у неё есть хороший потенциал, чтобы она начала играть важную стратегическую роль в энергетике и сельскохозяйственных системах будущего.  

Новая геополитика стратегического изобилия

На протяжении современной истории стратегическая сила в основном ассоциировалась с обладанием конечными ресурсами. Однако определяющий стратегический ресурс XXI века может оказаться совершенно иным. Он не истощится вследствие его извлечения, но будет возобновляться с каждой жатвой и сбором урожая. Переход от ископаемых ресурсов к биологическому изобилию станет не просто энергетическим переходом, но и трансформацией самой политэкономии силы и власти. XX век научил государства конкурировать за конечные ресурсы, которые истощаются. XXI век сможет вознаграждать тех, кто способен организовать возобновляемое изобилие. Если нефть формировала геополитику прошлого, то биомасса способна формировать геоэкономику будущего. Следовательно, стратегический вопрос для стран БРИКС не в том, имеют ли отходы сельскохозяйственного производства какую-либо ценность, а в том, смогут ли они признать эту ценность раньше других.
Для стран БРИКС, где проживает почти половина всего человечества, переход предоставляет возможность вырваться из замкнутого круга зависимости от конечных ресурсов и начать строить более устойчивый и равноправный экономический порядок. Ресурсы в изобилии. Технология имеется. Остаётся лишь проявить политическую волю, чтобы начать действовать. Это не жест дерзкого отчаяния, а демонстрация стратегической прозорливости.
 Если ХХ век вознаграждал тех, кто контролировал нефтяные скважины, то XXI-й сможет вознаградить тех, кто освоит биологические производственные системы. В этом мире решающим геополитическим преимуществом будут обладать не столько страны, владеющие дефицитными ресурсами, сколько те, кто сумеет трансформировать возобновляемое изобилие в стратегическую мощь. Следовательно, решающим вопросом для формирующегося мирового порядка будет не существование обильных и возобновляемых ресурсов, а обретение странами институциональной способности преобразовывать эти ресурсы в стратегический капитал. Автор: Салам Сокар, глава Департамента международного сотрудничества Адыгейского государственного университета.
Возобновляемый запас
Руслан Никколов
Китайцы строят инфраструктуру «на вырост», отдавая энергобезопасности приоритет над рентабельностью. Для КНР наличие «лишней» мощности - вопрос социальной и политической стабильности. Нерентабельная электростанция считается меньшим злом, чем веерные отключения городов.
Подробнее
Следующий рубеж роста: синтез энергетики, технологии и финансов
Нельсон Вонг
Новое пространство для высококачественного развития не находится где-то далеко. Оно прямо здесь - и возникает как раз тот момент, когда мы решаем разрушить барьеры между энергетикой, технологиями и финансами.
Подробнее

It's not geography, stupid: идея и пространство в международных объединениях

В опубликованной недавно на сайте журнала «Россия в глобальной политике» яркой колонке «Век затемнения» уважаемый бразильский экономист Пауло Ногейра Батиста обозначает важные проблемы, которые возникают в связи с относительным политическим упадком коллективного -апада и неспособностью его ведущих держав давать ответы на наиболее сложные вызовы нашего времени. Автор, в частности, задаётся вопросом о том, что остальные ведущие государства мира, включая его родную Бразилию, могут противопоставить такому деструктивному поведению создателей современного международного устройства. Одним из ответов могла бы стать активизация их сотрудничества. Но, чтобы это произошло, важно понять основу взаимодействия столь разных по своей культуре государств, а также настоящие конкурентные преимущества их совместных инициатив. Самой важной из которых является, безусловно, объединение БРИКС. Эпоха мировых империй давно закончилась, несмотря на попытки отдельных великих держав говорить о себе как о единственном источнике абсолютного влияния на международные дела. Инфраструктура современного мира слишком сложна, чтобы даже наиболее могущественные страны могли определять её развитие в одиночку: хотя бы потому, что исполнение созданных ими правил должно начинаться в рамках группы государств. В противном случае начинания самых сильных становятся не более чем переименованием заливов и озёр на картах отдельно взятой страны, не несущим в окружающий мир никаких изменений. Но чем большее количество участников международной жизни готово следовать правилам, даже если они созданы по инициативе одного из них, тем серьёзнее влияние этих правил на всё человечество.

Способность формулировать правила игры, исполнять их в своем кругу и навязывать остальным - всё это определяет потенциал государств осуществлять то, что мы называем международным управлением. Именно по нему измеряется эффективность сотрудничества в рамках любого межгосударственного объединения - ведь ни у кого нет сомнений в том, что любые правила приносят выгоду в первую очередь их авторам.
Так что вопрос «почему государства сотрудничают?», понимаемый в смысле источников эффективности их взаимодействия, сейчас не менее актуален, чем это было в кажущуюся «золотой» эпоху расцвета международных организаций под сенью Либерального мирового порядка. В случае с союзами стран -апада речь идёт об их большей или меньшей способности отстоять выгодные для себя порядки. Для других объединений ответ на этот вопрос важен, потому что общий кризис международного устройства уже не позволяет противодействовать -ападу из положения максимального комфорта. Контратаки Соединённых Штатов и Европы хотя и выглядят хаотично, но внутри подчинены тому, что поважнее любой блоковой дисциплины - единому взгляду на мир и общей ценностной основе. А это значит, что им можно эффективно противодействовать, только понимая сильные и слабые стороны организаций, которые созданы для продвижения более справедливого международного устройства. И в поиске ответа на этот вопрос мы традиционно видим два важнейших фактора, способных сделать общность интересов государств программой их совместных действий: географическая близость и ценностное единство. Географическое положение стран представляет собой первоначальную основу всего в их внешней политике и политической культуре. Включая развитие особенностей, которые позволяют разным странам вырабатывать общий взгляд на то, что представляет собой справедливое международное устройство. Наиболее яркий пример - сообщество стран -апада, объединённое общими нормами именно по той причине, что они сформировались первоначально на узком географическом пространстве. Последнее также стало фундаментом для привычки к союзам, которая, например, совершенно отсутствует у азиатских народов и совершенно иначе, чем в Европе, интерпретируется в России. В Азии, как известно, концепция союзов не сформировалась в силу географической удалённости исторических центров силы, которые могли бы такие союзы создавать - нет смысла брать обязательства, когда физически не успеешь прийти на помощь. А в случае с Россией союзы предполагают намного больше моральных обязательств, поскольку первоначально её стратегия ориентирована на выживание в одиночку, и объединение с другими - дело выбора, а не жизненной необходимости. В Европе как результат длительного развития на общем пространстве возникает целостность политической цивилизации, которая делает сообщество стран основанным уже не только на интересах, но и на идеях. А в конечном итоге, оба этих фактора взаимодействуют и переплетаются между собой. И совершенно резонными являются, на наш взгляд, утверждения тех, кто считает, что -апад - это идея точно в такой же степени, как и определяющая похожие интересы география.

-апад и Восток как они есть и как они хотят быть || Подкаст «Мировой факультет»
Анастасия Пятачкова, Александр Соловьёв, Фёдор Лукьянов
-апад есть -апад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись... Насколько справедливо представление, что мышление Европы и Азии в том, что касается войны, международных отношений, мироустройства, качественно отличны? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с Анастасией Пятачковой и Александром Соловьёвым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Итак, государства объединяются на основе общих ценностей и общей географии: оба фактора играют важную роль. Но география имеет значение именно в той мере, в какой она влияет на способность к созданию и поддержанию союза в результате цивилизационной общности его участников. Иными словами, такие союзы эффективны в силу одного геополитического фактора - «общности» территории их участников. Во всём остальном география значения не имеет. И нет оснований думать, что последующее влияние этих объединений хоть как-то может быть связано с их географическим охватом. Нам же не придёт в голову утверждать, например, что сравнительная эффективность разведывательного сообщества «Пять глаз» (Австралия, Британия, Канада, Новая -еландия и США) связана с тем, что его участники расположены на разных континентах? Нет, у них получается сотрудничать между собой против остального человечества именно потому, что участников объединяет один язык и политическая культура. То же самое касается «Большой семёрки» , положение которой в системе международного управления никак не связано с тем, что страны-участницы расположены в Северной Америке, Европе и Азии. В случае с более интересным для нас объединением БРИКС также было бы несколько упрощённо думать, что причиной значимого положения этого феномена в мировых делах и особенно информационной повестке стало расположение стран-участниц на всех континентах. Настоящие причины того, что это объединение сейчас вызывает интерес и уважение, совершенно не связаны с географией. Во-первых , БРИКС стал первой альтернативой -ападу в сфере определения правил игры на мировой арене или создания условий, влияющих на то, как реализуются уже существующие правила. Все современные глобальные организации, начиная с ООН, являются продуктом западного интеллектуального творчества. А вот БРИКС связывает с традиционными создателями смыслов для всего человечества только первоначальная аббревиатура - она была выдумана экономистом из западной консалтинговой компании в ноябре 2001 года. Всё остальное в этом объединении никак с -ападом не связано, что ново для мировой политики не только сейчас, но и в последние пятьсот лет развития цивилизации. Во-вторых , создателями БРИКС стали три самые важные державы незападного мира - Россия, Индия и Китай , поддержанные крупнейшей страной Южной Америки - Бразилией. И неважно, что за цели каждая из них преследовала и к достижению каких задач продолжает стремиться сейчас. Ведь даже символическое объединение этой тройки в отдельной комнате, куда закрыт официальный доступ -ападу и всей его клиентеле в международных организациях, стало революцией в мировых делах: история не знает примеров объединения государств сравнительно серьёзного масштаба ради достижения целей иных, чем военная победа над общим противником. В-третьих , появление и существование БРИКС отвечало важнейшим тенденциям развития мировой политики на излёте Либерального мирового порядка во главе с Соединёнными Штатами. Отчасти - потому что с того времени множество стран мира действительно стало искать альтернативные источники авторитетного мнения по поводу важнейших проблем развития, а отчасти - поскольку сами страны -апада всё более откровенно уклонялись от того, чтобы изображать «благожелательного гегемона».

Иными словами, БРИКС был и остаётся вполне успешным политическим проектом в том числе потому, что оказался «в тренде» современной международной политики. Но среди факторов его успеха нет ни одного, который был бы напрямую связан с размещением на всех континентах.
Наоборот, в основе организации была и остаётся в первую очередь идея гипотетической возможности корректировать мирным способом искажения, которые возникли в рамках созданного странами -апада международного устройства. Сформулировать эту идею и придать ей характер рабочей стратегии - вот настоящая задача неравнодушных интеллектуалов из стран объединения. Она, если смотреть на будущую роль объединения в том, как будет происходить эволюция глобального управления, намного важнее того, где расположены страны-участницы группы. И не важно, на каких географических широтах окажутся её носители: главное, чтобы они были способны такую идею отстаивать и продвигать. Чётко артикулировать и укреплять понятную для всего человечества идейную основу БРИКС несравнимо важнее, чем носиться с его географической всеохватностью или переживать по поводу того, что какой-то из уголков планеты остаётся на некоторое время не охваченным. Автор: Тимофей Бордачёв, доктор политических наук, профессор, научный руководитель Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Укрощение новых полярностей
Фабиано Мельничук
Очевидно, что группа БРИКС возникла в том числе в ответ на двуличие западных нормативных стандартов, проявившееся за тридцать лет «порядка, основанного на правилах». Возможно, наблюдаемые сдвиги в полярностях связаны именно с этим, а не просто с борьбой за выживание. И возможно, именно такие группы могли бы сыграть важную роль в попытках укротить новые полярности.
Подробнее

Движение больших пространств || Итоги Лектория СВОП
Александр Филиппов, Александр Вершинин, Иван Сафранчук, Фёдор Лукьянов
23 января в Москве состоялся первый в 2025 г. Лекторий СВОП. О динамике международного развития, материальной связанности и идейной разобщённости мира, не всегда несовпадающих границах государства и гражданской общины и будущем глобализации Фёдор Лукьянов поговорил с гостями Александром Филипповым, Александром Вершининым и Иваном Сафранчуком.
Подробнее

Всё течёт, но всё ли меняется? Две Кореи в потоке времени || Подкаст «Мировой факультет»

Дональд Трамп наехал на Южную Корею, но поощрительно высказался о Северной. Мир перевернулся? Нет. Обиды и личные симпатии самого импульсивного президента сказываются во всём. Это не обязательно отражает изменения стратегической линии США, хотя не стоит и считать её незыблемой константой. Почему Сеул сейчас нервничает, а Пхеньян, напротив, обрёл большую уверенность в себе? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с Георгием Толорая в новом выпуске подкаста «Мировой факультет» .

Где можно послушать

Яндекс-музыка

VK

mave

Zvuk

Литрес

 
 

 

В гостях
  • Георгий Толорая , научный руководитель Школы востоковедения НИУ ВШЭ, главный научный сотрудник ИКСА РАН

Ведущий
 

Кризис южнокорейского консерватизма и вызовы для России
Георгий Толорая
Как строить отношения с поменявшей руководство Кореей? С приходом к власти «демократов» у России появляется шанс списать проблемы, возникшие в отношениях после 2015 г., на консерваторов. Однако не надо самообольщаться. Кардинально развернуть отношения с Россией к лучшему и «демократы» вряд ли смогут, даже если сильно захотят.
Подробнее

«Отношения с КНДР мы в угоду южнокорейцам не принесём»
Георгий Толорая
На -ападе ещё с первых контактов между китайцами, россиянами и северокорейцами заговорили об «агрессивном треугольнике», который якобы угрожает миру и демократии в Азии. И в противовес ему надо, мол, создавать азиатскую НАТО - ИПТО (Организация индотихоокеанского договора). Но на самом деле ничего подобного между Пекином, Москвой и Пхеньяном не происходит.
Подробнее

Чучхе - не догма, а руководство к действию. КНДР без мифологии || Подкаст «Мировой факультет»
Константин Асмолов, Фёдор Лукьянов
Корейская Народно-Демократическая Республика - настолько своеобразное государство, что его издавна окружает ореол легенд и мифов. О КНДР - военной мощи, стратегических установках, политическом устройстве - в беседе с Фёдором Лукьяновым рассказывает Константин Асмолов в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Два мира — два ранжира. Корейский полуостров как квинтэссенция мировых напряжений || Подкаст «Мировой факультет»
Константин Асмолов, Фёдор Лукьянов
Взаимоотношения двух корейских государств полны внутреннего напряжения и внешней экзотики. Но сейчас они оказываются ещё и квинтэссенцией геополитических коллизий мирового значения. О новой ситуации вокруг двух Корей Фёдор Лукьянов поговорил с Константином Асмоловым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Америка как (бизнес-)идея: экономические причины, зачем возникли Североамериканские Соединённые Штаты || Подкаст «Мировой факультет»
Леонид Григорьев, Фёдор Лукьянов
Американские историки и представители социальных наук обычно говорят, что Соединённые Штаты - это нескончаемый эксперимент. О социально-экономических причинах создания будущей сверхдержавы Фёдор Лукьянов побеседовал с Леонидом Григорьевым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Подводные камни американо-корейского сотрудничества в судостроении

Дональд Трамп 17 августа сделал заявление, которое немало удивило наблюдателей в США и за рубежом [1] . В свойственных ему резких и категоричных выражениях он велел военному министру Питу Хегсету уменьшить масштаб крупных ежегодных совместных учений с Республикой Корея. Такое нехарактерное для Соединённых Штатов решение обосновывалось желанием, во-первых , наказать одного из ключевых американских союзников за неприемлемое, по мнению Трампа, поведение в отношении конфликта США с Ираном, во-вторых , сделать шаг навстречу КНДР. Подобные заявления для Трампа не являются чем-то из ряда вон выходящим, однако идут вразрез с целенаправленной политикой Вашингтона по укреплению сотрудничества с Республикой Корея, в том числе военно-технического.  

Перспективы сотрудничества США и Республики Корея в сфере судостроения

В конце октября Белый дом отчитался об итогах «исторического турне» Трампа по Азии [2] . В числе прочего были упомянуты планы Korean Air закупить более ста пассажирских самолётов Boeing на 36 млрд долларов, привлечение корпорации L 3 Harris к программе поставки ВВС Республики Корея нового самолёта ДРЛОиУ (общая стоимость программы около 2,3 млрд долларов). Большое внимание уделено сотрудничеству в сфере судостроения. -аявлено о планах взаимодействия американских компаний с крупными южнокорейскими судостроительными корпорациями ( HD Hyundai, Samsung Heavy Industries, Hanwha Ocean ) в области модернизации американских верфей, обеспечения технического обслуживания и ремонта кораблей ВМС США. В частности, Hanwha Ocean обещала вложить 5 млрд долларов в верфь в Филадельфии, которую корейский конгломерат приобрёл в 2024 году.
Опыт промышленной некромантии: возродят ли США коммерческое судостроение?
Илья Крамник
Стратегия восстановления американского судостроения (Maritime Action Plan), принятая администрацией Дональда Трампа, исходит из того, что продвинутая судостроительная отрасль является залогом как экономического развития страны, существенно зависящей от мировой морской торговли, так и национальной безопасности США. Для обеспечения последней флот играет критически важную роль.
Подробнее
Ранее в 2025 г. в ходе волны «тарифных демаршей» Трампа, Республика Корея согласилась направить до 350 млрд долларов на инвестиционные проекты в США. Если 200 млрд предполагается на развитие ряда стратегических отраслей американской экономики (энергетику, фармацевтическую и полупроводниковую промышленность, технологии ИИ и квантовых вычислений), то 150 млрд следует инвестировать в развитие американского кораблестроения и гражданского судостроения [3] [4] . Этот мега-проект (броско названный, как это водится при администрации Трампа, Make America n Shipbuilding Great Again ) изначально выглядит чрезмерно амбициозным, и есть серьёзные сомнения, что он будет реализован в полном объёме и в ближайшие годы. Но в целом вектор в сторону существенного наращивания сотрудничества Вашингтона и Сеула в сфере судостроения был задан однозначно. HD Hyundai запустила проекты сотрудничества с крупнейшим американским кораблестроителем HII (№ 16 в рейтинге Defense News Top 100 [5] ) в сфере судостроения, судоремонта и технического обслуживания судов в интересах ВМС США [6] , а также коммерческого судостроения с американской компанией Edison Chouest Offshore из Луизианы [7] . В конце июля 2026 г. в Вашингтоне прошла торжественная церемония открытия американо-корейского центра по партнёрству в судостроении [8] . Наконец, Вашингтон одобрил строительство Республикой Корея атомных подводных лодок и расширил сотрудничество в сфере атомной энергетики [9] . Потенциально это может стать эквивалентом пакта AUKUS , открывая перед США широкие возможности по развитию военно-технического сотрудничества с Сеулом, собственной промышленности и ВМС, а также укреплению системы альянсов в Азии, направленной прежде всего на сдерживание Китая. Всё это происходит на фоне, во-первых , последовательного и стремительного развития китайской морской мощи - корабельного состава ВМС НОАК и китайского гражданского судостроения (доля Китая в мировом кораблестроении в 2024 г. составила, по некоторым оценкам, 53,3 процента [10] ); во-вторых , декларируемой в качестве одной из основополагающих в программе Дональда Трампа цели развития американской промышленности; и, в-третьих , достаточно непростой ситуации с американским кораблестроением и обеспечением боеготовности ВМС США. К слову, доля Соединённых Штатов в мировом коммерческом судостроении - около 0,1 процента. В этих условиях развитие сотрудничества США с Южной Кореей в сфере гражданского и военного судостроения представляется для американцев важным, выгодным и стратегически значимым направлением (доля Республики Корея в мировом коммерческом судостроении по тем же оценкам составила в 2024 г. 20,1 процента).
Совершать резкие публичные наскоки на близких союзников вполне в духе Трампа, и удивить ими сложно. Но если в вопросе взаимодействия администрации Трампа с европейскими союзниками имеется какое-то рациональное обоснование, то нападки на Южную Корею кажутся на первый взгляд гораздо менее осмысленными. Тем более, что и улучшение отношений США с КНДР в среднесрочной перспективе маловероятно.
 Поведение Трампа в отношении союзников вряд ли способствует повышению доверия к Вашингтону со стороны Пхеньяна, особенно на фоне того, что Трамп в скором по историческим масштабам времени покинет свой пост, а американский истеблишмент в целом, мягко говоря, крайне враждебно относится к Северной Корее. Для Республики Корея подобные решения Трампа также снижают уровень доверия к действиям руководства США и укрепляют представление о том, что рассчитывать на американские гарантии безопасности нельзя.  

Интересы Сеула

Однако растущие сомнения в надёжности союзника не исключают прагматичного подхода Сеула к возможности значительно нарастить своё присутствие на американском судостроительном рынке. Корейское агентство содействия торговле и инвестициям ( KOTRA ) опубликовало в марте 2026 г. доклад «Возможности выхода корейских компаний на американский рынок в свете тенденций развития морского судостроения и соответствующей политики США» [11] . Его главный вывод - даже ограниченное участие в американской долгосрочной кораблестроительной программе позволит обеспечить южнокорейские верфи стабильной загрузкой на десятилетия вперёд. По оценкам Бюджетного управления Конгресса, кораблестроительный план ВМС США на 2025-й финансовый год предполагает увеличение боевого состава флота к 2054 г. с 295 до 390 кораблей основных классов, а его реализация потребует выделения в среднем 40 млрд долл. ежегодно (в ценах 2024 г.). Нынешний кораблестроительный план, опубликованный в мае 2026 г. [12] , ещё более амбициозен. Для Республики Корея принять хотя бы ограниченное участие в освоении этого бюджета привлекательно на фоне увеличивающегося разрыва с КНР - её главным конкурентом на мировом рынке судостроения. В первой половине 2026 г. китайские верфи получили 72 процента мировых заказов, тогда как доля Республики Корея составила лишь 19 процентов [13] . В данном случае американские контракты важны не только как устойчивый источник дохода. Они позволяют поддерживать загрузку южнокорейских предприятий и закрепиться в технологически сложных сегментах военного кораблестроения и судоремонта. Подобные проекты помогут Сеулу частично компенсировать преобладание на рынке Китая за счёт заказов с высокой добавленной стоимостью.
Морская мощь: если вы великая держава, то должны на это тратиться
Сергей Авакянц
Необходимо строить не военно-морской флот, а создавать морскую мощь государства. Это не задача одного ведомства - это государственная задача. Решить её можно, проводя целенаправленную, долгосрочную, глобальную политику. О значении, истории и перспективах ВМФ Фёдору Лукьянову рассказал адмирал Сергей Авакянц в интервью для передачи «Международное обозрение».
Подробнее
Кроме MASGA Республика Корея рассчитывает задействовать ещё один механизм сотрудничества - американскую программу создания региональной сети ремонта и материально-технического обеспечения ( Regional Sustainment Framework, RSF ). Пентагон представил её в мае 2024 года. Создание региональной сети позволит, вместо отправки кораблей, самолётов и другой техники на американскую территорию, использовать возможности союзников, способных быстрее возвращать вооружения в строй [14] . Для Сеула этот механизм представляет особый интерес. Если MASGA предполагает прежде всего использование южнокорейского капитала и технологий для восстановления верфей на американской территории, то RSF позволяет обеспечить заказами предприятия, расположенные в Республике Корея. Иными словами, MASGA открывает путь южнокорейским компаниям на американский рынок, а RSF переносит часть американских ремонтных и сервисных контрактов непосредственно на Корейский полуостров. В апреле 2026 г. командующий американскими войсками в Республике Корея генерал Ксавье Брансон заявил о создании на полуострове регионального центра МТО в интересах Индо-Тихоокеанского командования США. Развитая промышленная база Республики Корея должна использоваться для ремонта американской техники непосредственно в регионе, без её отправки за тысячи километров на территорию Соединённых Штатов [15] . RSF уже вышла за рамки простых намерений, оформленных на бумаге. В частности, в 2024 г. Республика Корея присоединилась к проекту по обслуживанию авиации ВВС США [16] , а в июле 2025 г. стороны договорились организовать на южнокорейской территории ремонт двигателей T55 американских вертолётов CH-47 Chinook . Полноценная региональная сеть ещё только формируется: отдельные проекты проходят согласование, а часть работ продолжает выполняться на основании самостоятельных контрактов, формально не относящихся к RSF . Однако Вашингтон постепенно переходит от обсуждения концепции к её практической реализации, на что так рассчитывают в администрации Ли Чжэ Мёна [17] .  

Нет дыма без огня

Нынешние нападки Трампа связаны вероятно с тем, что Республика Корея тянет с выполнением договорённостей о многомиллиардных инвестициях в американскую экономику , которые стали результатом сделки по итогам «тарифного демарша» Трампа в прошлом году [18] . А, как было указано ранее, из 350 млрд озвученных южнокорейских обязательств львиная доля приходится именно на сотрудничество в сфере судостроения. Утверждать, что Сеул вовсе не приступил к выполнению договорённостей, было бы не совсем верно. В марте 2026 г. Национальное собрание приняло специальный закон, необходимый для управления инвестиционным пакетом. Однако он вступил в силу только 18 июня, после чего потребовалось сформировать комитеты, ответственные за отбор и сопровождение проектов. Их практическая работа началась лишь в конце июня - начале июля 2026 года [19] . Иначе говоря, Республика Корея сформировала юридический механизм реализации соглашения, но ещё не приступила к масштабному финансированию проектов. Подобная нерасторопность явно раздражает Трампа, желающего скорейшей реализации «больших прекрасных сделок».
Осторожность южнокорейской стороны связана как с масштабами, так и условиями самой сделки. Её «меню» предлагает США, Республике Корея остаётся только оценить коммерческую рентабельность, влияние участия в предлагаемых проектах на национальную экономику и «сделать заказ».
 Среди представленных Вашингтоном проектов оказалось непросто найти действительно заманчивые предложения, способные гарантировать приемлемую доходность южнокорейским компаниям. Кроме этого, инвестиционные средства и создаваемые проектами свободные денежные потоки будут проходить через специальную проектную компанию, принадлежащую Вашингтону и находящуюся под его контролем. Головная специальная инвестиционная компания будет получать финансирование от Республики Корея и распределять его между одобренными проектами, для каждого из которых создадут отдельную специальную проектную компанию [20] . С учётом особенностей инвестирования в Соединённых Штатах задержка объясняется стремлением Сеула обезопасить собственные интересы: заранее определить доходность проектов, ограничить валютные риски и добиться реального участия своих компаний в укреплении американской экономики.  

«Финская модель» для американского флота

В августе Трамп опубликовал меморандум в адрес Военного министерства [21] , где сформулировал достаточно революционные по американским меркам решения о привлечении иностранных компаний к развитию судостроения. Опираясь на прошлогодние предварительные договорённости с Финляндией по строительству ледоколов для США, меморандум предложил амбициозную модель, которую было предложено назвать «финской». Её предлагается распространить на программы надводных боевых кораблей и судов вспомогательного флота (ролкеры и танкеры комплексного снабжения). Иностранные компании должны построить новые судостроительные мощности в Соединённых Штатах или войти в капитал существующих верфей (первые два корабля серии могут быть построены за рубежом), обеспечить создание новых рабочих мест для американцев, обеспечить трансфер современных технологий и содействовать развитию сети поставщиков.
У вопросов нет матросов. Будущее флотов в эпоху всё более безлюдных войн || Подкаст «Мировой факультет»
Максим Шеповаленко, Илья Крамник, Фёдор Лукьянов
Череда конфликтов, которые сотрясают мир, - начальная фаза формирования новой международной ситуации. Какой она будет на выходе, не знает никто. Но помимо мироустройства события этого десятилетия быстро меняют характер войн, даже саму их природу. Военно-морские силы - не исключение. Об этом Фёдор Лукьянов побеседовал с Максимом Шеповаленко и Ильёй Крамником в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Меморандум наделяет министра обороны правом признавать конкретные контракты в рамках «финской модели» имеющими значение для национальной безопасности и, таким образом, обходить законодательное ограничение на строительство кораблей и вспомогательных судов для американских военных за рубежом [22] . Если опираться на текст меморандума, всё выглядит весьма просто. В действительности строительство военных кораблей или вспомогательных судов за рубежом и на основе существующих иностранных проектов сопряжено с огромным количеством технических сложностей (в части выполнения американских военных стандартов и требований, обеспечения совместимости корабельных систем и вооружения и т.д.) [23] , а сама идея вызывает противодействие в Конгрессе и промышленности [24] . На первый взгляд, Республика Корея входит в число наиболее очевидных претендентов на участие в «финской модели». Тем не менее Сеул сталкивается со значительными рисками. Разрешение построить за рубежом лишь два корабля при условии, что последующие будут производиться на территории США, может оказаться лишь своеобразным входным билетом на американский рынок. Южнокорейским компаниям придётся вкладывать средства в американские верфи, обучать местных работников, передавать технологии и подключать американских поставщиков. Перенос производственных мощностей и технологий на территорию Соединённых Штатов способен привести к оттоку южнокорейских квалифицированных кадров, ослаблению национальной сети поставщиков комплектующего оборудования, а также создать дополнительную нагрузку на графики строительства кораблей для ВМС Республики Корея и торговых судов [25] . Два корабля в серии на собственных верфях - слишком мало для устойчивой загрузки с учётом подготовки кадров и производства. Подобная схема означает или убытки на старте как условие шанса получить доступ на американский рынок, или необходимость в дальнейшем строить корабли поставляемых американцам проектов на собственных верфях уже для собственного флота. И в этом случае часть выручки будет уходить американским поставщикам. Интерес Сеула заключается не просто в доступе к американским программам, а в закреплении конкретных объёмов работ за южнокорейскими предприятиями, сохранении контроля над ключевыми технологиями и участии национальных поставщиков в производственных цепочках. Без таких условий «финская модель» может принести больше пользы американцам, чем самой Республике Корея . Для Трампа подобный расклад, вероятно, представляется само собой разумеющимся, но Сеул в нём вряд ли заинтересован. Авторы:
Александра -уева, эксперт Института мировой военной экономики и стратегии НИУ ВШЭ Прохор Тебин, кандидат политических наук, ведущий научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ ВШЭ
Российское судостроение: ждать ли новой «Цусимы» от него?
Андрей Фролов
«Цусима» от отечественной судостроительной отрасли ВМФ России не грозит, но отдельные неприятные «булавочные уколы» в стиле по типу Боя в Жёлтом море ожидать стоит. Почему?
Подробнее
Флибустьеры XXI века и защита судоходства
Сергей Авакянц
Проблема безопасности судоходства - более чем насущная. Какие пираты бороздят просторы Мирового океана в XXI веке? Далеко ли мы ушли от каперства? Как связаны пиратство и политика? Нужны ли российскому Военно-морскому флоту базы за рубежом? Об этом Фёдору Лукьянову рассказал адмирал, директор Института мировой военной экономики и стратегии НИУ ВШЭ Сергей Авакянц в интервью для передачи «Международное обозрение».
Подробнее

Век -атемнения

Мы сейчас находимся в самой опасной геополитической ситуации со времён Второй мировой войны. Каковы примечательные особенности этой фазы, начавшейся в первом или втором десятилетии XXI века? Мне думается, что четыре момента заслуживают особого внимания. Первый. Возникновение и укрепление многополярного мира: знаменательная примета нашего времени - быстрое развитие Китая и других стран Восточной Азии. Второй. Относительный упадок -апада , который ускорился вследствие крайне проблематичного стратегического выбора Соединённых Штатов - открытия тройного фронта против России, Китая и Ирана - а также беспрецедентная раздробленность -апада, особенно после 2025 года.   Третий. Прямой отказ -апада принять свой относительный упадок - вплоть до готовности нарушить все принципы, договоры и правила, а также открыто практиковать все виды насилия и пиратства. США и их союзники готовы, как мы видим воочию, осуществлять военные операции и даже начать войну в отчаянной попытке сохранить и, возможно, обратить вспять процесс утраты ими доминирующего положения в мире. Четвёртый. Несмотря на упадок, не следует недооценивать -апад и особенно Соединённые Штаты как сверхдержаву, поскольку он может причинить большой ущерб отдельным городам, странам и всему миру и фактически это делает.
Важным аспектом упадка -апада является его интеллектуальная и нравственная деградация. Достаточно вспомнить о низком качестве и уровне нынешних европейских лидеров и президентов США, за редким исключением. Американцы ухитрились дважды избрать своим президентом Джорджа Буша-младшего, а затем дважды - Дональда Трампа.
 То, что было предано огласке в связи с нашумевшими файлами могущественного Джеффри Эпштейна, сеть которого глубоко проникла в элитные круги известных лидеров, включая политиков, бизнесменов и интеллектуалов, открыло миру глаза на развращённость и педофилию, процветающую среди сильных мира сего. Мало кто мог представить себе, каких масштабов достигла эта преступная сеть.  

Усиление расизма на -ападе и его геополитические последствия

Всё это хорошо известно (или должно быть известно) в общих чертах. Менее известны расовые предубеждения , присутствующие в этой напряжённой геополитической ситуации. Существование повсеместного, пустившего глубокие корни структурного расизма далеко не всегда принимается во внимание, хотя это вносит оттенок особо извращённого менталитета в общую неутешительную геополитическую картину. Мир можно условно разделить на две части в целях анализа: коллективный -апад и Глобальный Юг. Коллективный -апад обычно определяют как страны с высокими доходами населения; во главе его стоят Соединённые Штаты, но к нему также относятся Канада, Евросоюз, Великобритания, Австралия, Израиль, Япония, Южная Корея и некоторые другие страны с высокими доходами жителей. Если не считать государства Азии с высокими доходами (Япония, Южная Корея и Сингапур), то население -апада составляет всего 12 процентов от мирового, и его доля постоянно снижается. Обычно под Глобальным Югом понимается весь остальной мир, то есть растущие и развивающиеся страны Евразии, Азии, Африки и Латинской Америки. На самом деле у нас есть «-апад и остальной мир», если вспомнить весьма точный заголовок книги Найла Фергюсона. Усиление «остального мира», где проживает не менее 86 процентов человечества, оказывает давление на -апад. Ключевая мысль: примерно три четверти населения стран -апада принадлежат к белой расе, а цветные меньшинства занимаются там в основном низкоквалифицированным трудом, которым не желает заниматься белое население. Расовый состав Глобального Юга совершенно иной. Подавляющее большинство населения там - чернокожие, мулаты, метисы и жёлтая раса. Белое население является меньшинством в Африке, Азии и даже Латинской Америке, где европейские колонизаторы оставили более заметный след. На белом -ападе пустил корни структурный расизм, основывающийся на убеждении, будто более развитая и изощрённая западная цивилизация создана людьми высшей расы. Однако более древние цивилизации, такие как Китай, Индия и Иран, лишь посмеиваются над подобными притязаниями.
«Цивилизация - это способ масштабирования однородности»
Кайзер Куо, Елена Видоевич
Цивилизационный дискурс утверждает различия на международном уровне, но стирает их внутри страны. Он представляет себя как плюрализм на мировом уровне - много цивилизаций, много путей - требуя однородности внутри каждой предполагаемой цивилизации. Таким образом, это не плюрализм в каком-либо глубоком смысле. Это способ усиления и масштабирования однородности.
Подробнее
Однажды Махатму Ганди спросили, что он думает о западной цивилизации и как он её оценивает. В ответ он сказал: «Она могла бы быть хорошей идеей». -ападный расизм - не новое явление. Во второй половине ХХ столетия расизм был всё ещё замаскирован многослойным лицемерием, но такое длилось недолго. Сегодня чувство превосходства над цветным населением проявляется более явно. С другой стороны, народы, ранее колонизированные или наполовину колонизированные, больше не признают превосходство белой расы. Они больше не принимают колониальные или неоколониальные схемы эксплуатации, навязываемые европейцами и американцами. Они хотят признания своих прав не только в теории, но и на практике. Как сказал Владимир Путин, «западным людям нужно признать, что бал вампиров подходит к концу». Однако -апад упорно отказывается признавать, что этот бал заканчивается. Белое меньшинство нашего мира отрицает это. Ему категорически не нравится постепенная утрата мировой гегемонии и связанных с ней привилегий. Это так по-человечески, сказал бы Ницше. Не так-то легко забыть о многовековом доминировании в мире и отказаться от него.  

Усиливающееся неприятие иммиграции и упадка цивилизации

В этой напряжённой, наэлектризованной обстановке на передний план выходит ещё одно критически важное явление: массовая иммиграция в США и Европу людей из Латинской Америки, Африки и -ападной Азии, которые либо бегут от войн (многие из них развязаны -ападом), либо ищут лучшие условия жизни для себя и своих детей. По мере нарастания миграционных волн на -ападе растёт отвращение к иммигрантам, особенно мусульманам. Политика ограничения потока иммигрантов находит широкую поддержку среди белых европейцев и американцев. Эти барьеры и зачастую антигуманные методы пограничного контроля, а также борьба с иммигрантами - не только нелегальными, но и легальными - способствуют процессу, который без преувеличения можно описать как регресс цивилизации в Америке и Европе. Популярность борьбы против иммиграции по обе стороны Северной Атлантики отражает в какой-то степени понятное желание защитить западную культуру от наплыва чужестранцев, принадлежащих к иным культурам и религиям. Однако это законное желание перемешивается с глубоко укоренившимся расизмом, о котором упоминалось выше, и верой в превосходство белой расы. В этой связи весьма показателен тот факт, что белые мигранты из Украины не сталкиваются с таким количеством препон в Европе, как арабы или чернокожие африканцы. На украинского иммигранта или беженца там смотрят как на «одного из нас».
Фактически мы имеем дело с новой разновидностью ксенофобского фашизма. На уровне политических партий наблюдается рост популярности «новых правых», которых часто называют популистами. Главный пункт их программы - категорическое неприятие иммигрантов.
 Новые правые переживают бурный рост, в основном потому что их политический курс на недопущение новых волн иммигрантов находит отклик у масс трудящихся США и Европы, а также потому, что традиционные партии не могут взять на вооружение аналогичную повестку, так как она противоречит их базовым принципам.    Подобно евреям в нацистской Германии, мусульмане и прочее цветное население стало удобным козлом отпущения, на которого сегодня сваливают неблагоприятные социальные последствия упадка, переживаемого странами -апада, не способными дальше эксплуатировать остальной мир ради собственной выгоды. На цветных мигрантов возлагают ответственность за любые преступления и насилие. Их также обвиняют в замещении белых рабочих и безработицу среди последних, тогда как в действительности иммигранты соглашаются выполнять низкооплачиваемую работу, которую не желает выполнять белое население и которую едва ли возможно автоматизировать. «Новые правые» в Америке и Европе - условный термин. Их повестка не нова, поскольку фактически она представляет собой возврат к идеям и чувствам, преобладавшим до начала эпохи Просвещения. Их можно назвать современными фашистами или нацистами, поскольку они во многом разделяют идеи нацистов с той лишь разницей, что козлом отпущения для них становятся не евреи, а мусульмане. Цивилизационный упадок приобрёл такие пропорции, что впору говорить о наступлении «века обскурантизма или -атемнения ». В какую другую эпоху такой неотёсанный мужик, как Дональд Трамп, смог бы стать центром мировой геополитики? Трамп - это, конечно, экстремальный случай, но правда в том, что мало кто из современных западных лидеров соответствует занимаемой должности. Европа и США, которые раньше находились на передовой линии фронта Просвещения, энергично спонсируют движение в противоположном направлении. Если XVIII век прославился как «Век Просвещения», то XXI век, судя по его первым десятилетиям, войдёт в историю как «Век -атемнения» или «Век -атмения».  

Геноцид в Палестине

Израиль, возможно, являет самый явный симптом краха западной цивилизации. Величайший гуманитарный кризис XXI века - это геноцид палестинцев, осуществляемый евреями Израиля. Его можно считать главной составляющей нашего «Века -атмения». Поддержка Израиля Евросоюзом и прежде всего Соединёнными Штатами, по-видимому, необратимо компрометирует те нравственные ценности, которых -апад якобы придерживается. Стоит отметить, что Израиль - отнюдь не изолированный случай. В действительности колониализм израильских поселенцев и геноцид в Палестине имеет многочисленные прецеденты. Криминальное поведение Израиля - на самом деле часть многовековой европейской традиции. То, что происходит в Палестине , - новейший колониальный геноцид, осуществляемый белыми европейцами в отношении цветного населения. С начала XVI века европейцы и их потомки уничтожали народы на американском континенте, в Африке, Азии и Океании, чтобы заселять их исконные земли иммигрантами из разных метрополий. В Европе осуществлялся холокост - геноцид, не получивший бы такой широкой огласки, если бы его жертвами были не белые люди, а цветное население. Жертвами разных геноцидов, осуществлённых европейцами в той части мира, которую мы сегодня называем Глобальным Югом, становились представители других рас вплоть до их полного или почти полного уничтожения, как это произошло в Австралии, Северной и Южной Америке.
Стратегический тупик: почему США проигрывают войну с Ираном?
Антон Фризен
Иран сознательно эксплуатирует безвыходное стратегическое положение американцев. Трамп не может двигаться ни вперёд, ни назад и сегодня находится именно там, где хочет Иран. Урок истории, применимый ко всем асимметричным войнам, гласит: «Если у стратегов мало уверенности, что намечающуюся войну можно быстро закончить, тогда единственным благоразумным политическим решением будет отказаться от вступления в неё».
Подробнее
Важным и часто обсуждаемым различием между геноцидом в Палестине и других странах является тот факт, что он широко и моментально освещается всеми СМИ, что оказывает влияние на население нашей планеты. Немцы могли делать вполне правдоподобные заявления, что они не знали о масштабах уничтожения людей в нацистских концентрационных лагерях. Израильтяне не могут делать подобные заявления, поэтому и не пытаются. Сионистские экстремисты в правительстве Нетаньяху и за его пределами даже гордятся тем, что убивают людей, оправдывая это борьбой с «терроризмом». Даже убийство тысяч детей представляется ими как уничтожение «будущих террористов». Можно пойти ещё дальше. События в Газе иногда истолковываются как эксперимент загнивающей -ападной империи - геноцид, транслируемый по всему миру в реальном времени как предупреждение для всех . Суть его такова: посмотрите, что может случиться с цветным народонаселением, если оно будет сопротивляться имперским притязаниям -апада. Политическая, экономическая и военная поддержка Израиля Соединёнными Штатами и большей частью Европы дорого им обходится: никто больше не верит в существование каких-то принципов и ценностей на -ападе. Этот имидж, некогда очень стойкий, был разрушен во имя упрямой защиты политики и приоритетов Израиля.  

Вызовы для Бразилии

В заключение несколько слов о Бразилии, которые могут быть отчасти актуальны и для других стран Глобального Юга. Как нам подготовить Бразилию к новой международной эпохе, в корне отличающейся от той, к которой мы привыкли?   Первый вызов : бразильцам необходимо по возможности отказаться от мнения, будто международные разногласия могут разрешаться по доброй воле, с помощью дипломатии и мягкой силы . Тщательная психологическая, экономическая и военная подготовка абсолютно необходима, чтобы выдержать грядущую бурю. Это не дело выбора и не то, что можно отложить, но самый безотлагательный вопрос, стоящий перед страной. В психологическом плане нам нужно определенно преодолеть комплексы неполноценности, принижающие нашу страну и затрудняющие выстраивание международных отношений. Другими словами, нам необходимо избавиться от атавизмов многовековой культурной колонизации. Важно также отказаться от присущего нам пацифизма - не нужно ни на кого нападать, но необходимо признать проверенный временем факт, что, если мы хотим жить в мире, требуется готовиться к войне . В точном соответствии с древнеримскими правилами.
В экономическом плане Бразилии необходимо стремиться к самодостаточности в основных областях, чтобы по возможности избегать зависимости от иностранных поставщиков - особенно тех, которые находятся в потенциальных странах-агрессорах.
 Конечно, самодостаточность нередко приводит к снижению экономической эффективности, но прошло время, когда можно было уверенно полагаться на торговлю и финансовую открытость в качестве рычагов для внутреннего развития. Второй вызов более позитивен по сути: в силу своих особенностей Бразилия - возможно, как никакая другая страна - может предложить миру новое слово, призыв к единению и примирению. Я пойду ещё дальше: быть может, наше историческое призвание - начать вместе с другими странами нечто вроде Второй эпохи Возрождения, чтобы освободиться от угроз и катастроф «Века затмения», в который мы вступили. В силу своих размеров, а также того факта, что наша нация - плод смешения народов со всех уголков планеты - и нашей традиционной открытости миру, в том числе стойкой традиции пацифизма, бразильцы могут сыграть важную роль в спасении мира. Если надлежащим образом переформатировать наше ощущение собственной неполноценности и склонность к пацифизму, мы будем готовы выполнить именно такую функцию. Автор: Пауло Ногейра Батиста, бразильский экономист, вице-президент Нового банка развития (2015-2017) и исполнительный директор Международного валютного фонда по Бразилии и другим странам (2007-2015).
«Важнее всего - способность к военному сдерживанию»
Пауло Ногейра Батиста
«Бразилия - одна из самых больших стран мира в том, что касается территории и природных ресурсов. Как мы можем быть уверены, что на нас не нападут, если мы не будем опираться на сильный потенциал сдерживания? Необходимо, чтобы все понимали: агрессия против нас принесёт очень большие издержки любому, кто попытается это сделать. Поэтому мы и напоминаем римскую мудрость: хочешь мира, готовься к войне».
Подробнее
Бремя белого человека: в погоне за миражом
Влад Иваненко
Что важнее для глобального лидера - мягкая сила богатства или жёсткая сила меча? Поддержание доминирующего положения силой меча льстит самолюбию американских силовиков, но с финансовой точки зрения эта игра вряд ли стоит свеч.
Подробнее

«Говорите правильно»: топонимический прескриптивизм и утверждение идентичности

Хотя история ещё не знает примеров того, чтобы топоним сам по себе был залогом исторического успеха нации, топонимический прескриптивизм отражает широко распространённую веру в то, что судьба страны зависит от её названия. Разные названия одних и тех же географических объектов в разных языках и культурах - естественное явление, обусловленное историческими, социальными и лингвистическими причинами. Но при определённых обстоятельствах вопросы топонимии выходят за рамки лингвистики, становясь элементом - зачастую взрывоопасным - внутренней и внешней политики. Мы уже касались « исправления названий », которым занялся Дональд Трамп вскоре после своего возвращения в Белый дом. Оно служит иллюстрацией одного из двух основных сценариев политизации топонимии - в данном случае ориентированной на внутреннюю аудиторию. Трамп атаковал те топонимы, которые не вписывались в его картину величия Америки, но его борьба практически не коснулась остального мира. Мексика выразила возмущение по поводу переименования Мексиканского залива в залив Америки, но продолжила называть его по-старому. Иначе и быть не могло: подобные решения не имеют экстерриториальной силы.

Смоляное чучелко мировой гегемонии
Тимофей Бордачёв
«Прилипнув» к своему уникальному положению в международной политике, США стремятся одновременно освободиться от той нагрузки, которую оно всё больше требует. Но иного способа добиться этого, чем настаивать на собственном превосходстве, в Америке пока не находят, и это вынуждает их только ещё больше цепляться за то, от чего им на самом деле давно пора бы осознанно избавиться.
Подробнее
Второй сценарий - и в данной статье речь пойдёт именно о нём - состоит в продвижении локальных версий топонимов на международной арене. Часто оно происходит гладко - особенно когда касается тотального «ребрендинга» стран. Многочисленные примеры этого даёт Африка, страны которой меняли название либо в момент освобождения от колониальной зависимости, либо какое-то время спустя. Гана и Мали (бывшие британский -олотой Берег и Французский Судан) взяли в качестве независимых государств названия древних империй. В 1975 г. Дагомея после пятнадцати лет независимого существования сменила название на Бенин как более инклюзивное, не ассоциирующееся лишь с одним из многочисленных этносов страны. Стремление уйти от колониальных и этнических коннотаций стояло и за переименованием Верхней Вольты в Буркина-Фасо в 1984 г., но здесь также присутствовала логика стандартизации названия во всех языках - и новое название было без особых проблем принято международным сообществом. Однако эта же логика сработала лишь ограниченно, когда ещё две африканские страны - Берег Слоновой Кости и Острова -елёного Мыса - объявили в 1986 г., что названия их стран должны быть зафиксированы соответственно во французской форме (Кот-д'Ивуар) и португальской (Кабо-Верде). В ряде стран - в частности в СССР и постсоветской России - это произошло и на официальном уровне, и в повседневном употреблении, но значительная часть мира продолжает вне официального контекста пользоваться переводными названиями, в чём легко убедиться, просмотрев заголовки статей об этих странах в Википедии на разных языках. И это ставит вопрос о принятии подобных директивных изменений за пределами страны-инициатора. В одних странах и языках они принимаются легко, в других - вызывают сопротивление. В 1989 г. власти Бирмы переименовали страну в Мьянму, а её столицу Рангун - в Янгон, ссылаясь на отказ от наследия колониализма. Строго говоря, речь шла не совсем о переименовании, а о сближении международного названия с произносительной нормой бирманского языка. Такое же обоснование имело переименование городов Индии, начавшееся в 1995 г. (первенцем стал Бомбей, название которого было изменено на Мумбаи) и продолжающееся по сей день. Однако если новые названия индийских городов внедрились в международную практику довольно успешно, то с  Мьянмой  всё было менее однозначно. Оппозиция и сочувствующие ей внешние акторы продолжили использовать название  Бирма , подчёркивая тем самым своё непризнание правящего режима. Особняком на этом фоне стоит демарш Турции, объявившей в 2022 г. о смене своего официального наименования лишь в одном - английском - языке. Мотивация вполне ясна: слово  turkey,  омонимом   которого является название страны в английском, имеет  не самые благородные коннотации . Но, несмотря на то что название страны было изменено в официальных документах ООН на английском, а слово  Türkiye  активно используется в текстах на английском внутри страны, усилия Турции вряд ли приведут к фиксации новой нормы в живом английском языке.

Если говорить о нашей стране, то в советское время топонимические инициативы стран «третьего мира» всегда получали поддержку. Утверждение суверенитета через отказ от колониального наследия соответствовало общей идеологической линии, но дело было не только в этом: для носителей русского языка названия африканских стран всегда оставались экзотикой, а поэтому их изменение не становилось значимым событием.
Однако в конце 1980-х СССР столкнулся с неожиданным вызовом на собственной территории. «Парад суверенитетов» коснулся и топонимии: союзные республики и автономии потребовали «исправления названий» в рамках национального возрождения. Особенностью этого процесса было то, что национальные варианты топонимов выводились на общесоюзный уровень. На местах потребовали использовать в государственном - то есть русском - языке формы Беларусь, Молдова или Кыргызстан, используемые в белорусском, молдавском и киргизском языках соответственно - и ответ центра был в целом положительным. Принятие новых норм стало уступкой союзным республикам, ускорившей центробежные процессы, но в то же время вполне укладывалось в традиции советской национальной политики. В 1990-е гг. в России на официальном уровне произошёл откат к старым формам, и в  Общероссийском классификаторе стран мира , утверждённом в 1995 г., использовались формы  Белоруссия ,  Молдавия  и  Киргизия . Однако шесть лет спустя в него вернулись  Беларусь  и  Молдова  - они же фигурируют в  действующей редакции . Но данный документ регламентирует наименование стран в официальном контексте, а вне его - в том числе в реальной речевой практике - ситуация иная. -десь мы вступаем на территорию бытовых «топонимических войн», одним из аргументов в которых как раз и служит обращение к официальным справочникам - или же директивным решениям по словоупотреблению, принятым в соответствующих странах. Иными словами, топонимический  прескриптивизм . Интернет-баталии вокруг «правильности» форм  Белоруссия  или  Беларусь , а также употребления предлога  в  или  на  применительно к Украине стали притчей во языцех. На самом деле каждый вариант является «правильным» в своём контексте. Если форма Беларусь прописана в классификаторе стран мира, то Белоруссия используется в русском языке более  двухсот лет , а в разные исторические периоды брала верх то форма  на , то  в  Украине (последняя, например,  была популярнее в XIX веке ). Однако аргументы из истории языка не убеждают сторонников «единственно правильной» версии. «Правильность» в данном случае определяется в том числе и логикой самопозиционирования страны. Последнее ярко проявилось в случае Украины, которая на официальном уровне  требовала  признать нормативными для русского языка варианты  в Украине, в Украину  и  из Украины,  поскольку, по мнению украинских политиков, предлог «на» является маркером несамостоятельности, «окраинного» характера. Российские официальные лица проявляли понимание к такого рода озабоченностям и в период конструктивных отношений с Украиной часто шли им навстречу - в отличие от лингвистов, которые настаивали на сохранении традиционной (хотя и непостоянной, как показано выше) нормы. Собственно говоря, готовность к принятию предлагаемых форм напрямую зависит от качества межгосударственных отношений. Именно поэтому форма  Беларусь,  естественная для белорусского языка, но не для русского, без особых трудностей принимается в России.

Поводов для топонимических баталий не было бы вообще, если бы в соседних с Россией странах были формально зафиксированы локальные нормы русского языка без попыток их распространения на весь русскоязычный мир. Но это невозможно по политическим причинам, так как означало бы признание того факта, что русский язык является родным для подавляющего большинства населения.
Несмотря на кардинально различную языковую ситуацию и статус русского языка в Белоруссии и на Украине, две страны объединяет специфическое понятие «родного языка»: это не тот язык, которым человек пользуется в повседневной жизни, на котором думает и разговаривает, а язык, соответствующий национальной самоидентификации. И если Белоруссия сумела найти баланс между почти тотальной русскоязычностью и сохранением национальной самобытности, то на Украине языковой вопрос стал одним из факторов раскола общества. Отметим, что продвижение собственных версий топонимов происходит с разной степенью успешности и за пределами русскоязычного пространства. Так, спор « на  или  в  Украине» разворачивался применительно не только к русскому, но и к польскому языку. В последнем традиционно используется  na -  так   же, как с названиями ряда других непосредственных соседей Польши: Литвы, Белоруссии, Словакии и (исторически) Латвии и Венгрии. Но украинские активисты требовали - по той же логике, что и в русском, - смены предлога. До 2022 г. эти требования - несмотря на благожелательную в отношении Украины позицию польского общества - в основном игнорировались, но в июле 2022 г. Совет польского языка  отказался  считать форму  na Ukrainie  единственно правильной, приняв во внимание «особую политическую ситуацию и особые чувства наших украинских друзей». Кроме того, с середины 1990-х гг. Украина лоббировала написание своей столицы в иностранных языках как  Kyiv , а в 2018 г. её МИД развернул дипломатическую кампанию, призванную вытеснить «русскую» транслитерацию названия города, в результате которой предлагаемая форма была принята рядом ведущих англоязычных СМИ, правительств и международных организаций. В языках, более устойчивых к внешнему давлению, например французском, отношение к нововведению было настороженным, но позже изменилось. В феврале 2022 г. газета  Libération   объявила  о переходе на написание  Kyiv , обосновав это тем, что привычное читателям  Kiev  является «символом русификации». В 2022-2024 гг. о принятии формы  Kyjiw  в качестве официальной заявили государственные органы и СМИ Германии и Австрии. Вопрос о том, насколько эти формы приживутся в живом языке, остаётся открытым. Любопытно, что параллельно с украинской кампанией проходила - без лишнего шума - белорусская, направленная на исправление названия страны в тех языках, где оно считывается как «Белая Россия», например в  китайском  или  шведском . После окончания оттепели в отношениях Минска с -ападом случилось ожидаемое: топонимическую повестку  перехватила  белорусская оппозиция - и если инициатива властей не имела явного антироссийского подтекста, то теперь лозунг «Беларусь - не Белая Россия» стал частью информационной войны против России.

Национальная идентичность на Украине: история и политика
Алексей Миллер
Боевые действия на Украине серьёзно повлияют на формирование украинской, а, вероятно, и российской национальной идентичности. В многовековой дискуссии о национальной генеалогии восточных славян наступает новый этап.
Подробнее
Примечательно, однако, то, что даже страны, настроенные по отношению к России максимально недружелюбно, не спешат менять языковые нормы. Так, несмотря на лоббирование со стороны белорусской оппозиции, литовская правительственная комиссия  отказалась  менять официальное название Белоруссии в литовском языке ( Baltarusija  - буквально «Белая Русь»). А Национальная комиссия по топонимии Франции в 2022 г.  высказалась  за сохранение традиционной формы  Kiev , подчеркнув, что она является не «русской», а именно французской нормой, которая сложилась исторически и не должна меняться в угоду политическому моменту. Все эти примеры убедительно говорят о том, что топонимия остаётся важным элементом политики идентичности. Хотя история ещё не знает примеров того, чтобы топоним сам по себе был залогом исторического успеха нации, топонимический прескриптивизм отражает широко распространённую веру в то, что судьба страны зависит от её названия. Не меняя политических реалий, топонимические инициативы влияют на дискурсивное пространство, и именно поэтому государства - прежде всего малые и средние державы - продолжают тратить на них дипломатические ресурсы. Что же касается носителей языка, то выбор всегда остаётся за ними. Каждый отвечает сам для себя на вопрос о том, насколько для него приемлемо языковое давление извне и готов ли он к превращению речевого акта в политическое заявление.
Международный дискуссионный клуб «Валдай»
Автор: Антон Беспалов, программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».

«Крестовые нападения» вместо походов и «Море островов» вместо Эгейского
Яшар Ниязбаев
Турция объявила о масштабной корректировке терминологии в школьных учебниках по истории и географии. «Крестовые походы» стали «Крестовыми нападениями», «Центральная Азия» - «Туркестаном», «Эгейское море» - «Морем островов». Очевидно, что это не праздная лингвистическая правка, а целенаправленная государственная политика по формированию новой исторической памяти и политического мировоззрения.
Подробнее

Что в имени? Изобретение историко-политических идентичностей и межкорейские отношения
Александр Соловьёв
Всплески напряжённости вокруг Корейского полуострова давно приучили корееведов внимательно следить за риторикой Пхеньяна. Специфика международной коммуникации «информационной автократии» сочетается с особенностями высококонтекстной дальневосточной культуры, подразумевающей умение играть недоговорённостями.
Подробнее

Ведут ли иллюзии -апада о победе к краху Украины?

Ещё 26 июля этого года Урсула фон дер Ляйен казалась уверенной в победе: во время визита в Киев она заявляла, что ход войны изменился, Украина перехватила инициативу, а Россия перешла к обороне. Причиной этого предполагаемого перелома после четырёх с половиной лет разрушительного конфликта называют новое «чудо-оружие» - беспилотники, которые благодаря искусственному интеллекту, предоставленному, в частности, компанией Palantir , способны перенести боевые действия вглубь российской территории, нанося точные удары по нефтеперерабатывающим заводам и другим объектам критической инфраструктуры. Утверждается, что российская экономика - и особенно энергетический сектор - серьёзно пострадала , и война, начатая Россией, теперь «со всей силой» ударила по ней самой. На поле боя, согласно этим оценкам, Украина также добилась значительных успехов благодаря автономно действующим «дронам-убийцам». Эти беспилотники, как говорят, способны автоматически обнаруживать и уничтожать всё живое в радиусе 30 километров вдоль линии фронта. Утверждается, что технологии позволили с лихвой компенсировать нехватку солдат ВСУ. Российские же военнослужащие, напротив, несут тяжёлые потери и не могут продемонстрировать каких-либо военных успехов. Это якобы истощает силы агрессора и должно заставить Путина признать, что он проигрывает войну. Эти заявления сопровождались эффектными с медийной точки зрения атаками беспилотников на Москву и Санкт-Петербург. Неудивительно, что в последние два месяца ведущие западные СМИ пестрели победными заголовками. Высказывались даже предположения, что Россия продержится не более полугода; допускалась вероятность государственного переворота в Москве. Сообщалось, что стратегически важный Крым практически отрезан от России в результате украинских атак. Путин якобы будет вынужден сесть за стол переговоров в качестве проигравшей стороны - на условиях европейских стран НАТО , что фактически означало бы капитуляцию России. Казалось, что их политика масштабной военной, политической и финансовой поддержки Украины при полном отказе от переговоров до тех пор, пока Россия не будет «поставлена ​​на колени», дала результат. Но так ли это на самом деле? Или же чаша весов всё-таки склонилась в пользу России?
Примечательно, что за последнее время практически не поступало сообщений о ходе боевых действий, а заявления о победе сошли на нет. Это объясняется растущими - как в США, так и на самой Украине - сомнениями в успехе войны дронов, которая ведётся на российской территории.
 Достаточно вспомнить предостережения генерала -алужного: война с использованием дронов не приносит особых успехов и обходится слишком дорого. Бывший главнокомандующий ВСУ, а ныне посол в Лондоне, знает, о чём говорит. По данным проукраинского ресурса Dron-Bomber , российские военные сейчас демонстрируют высокую эффективность в сбивании украинских беспилотников. Отставка министра обороны Украины Фёдорова также, вероятно, связана с назревающим провалом войны дронов. Приходит ли осознание того, что в этом конфликте невозможно победить только с помощью беспилотников? Это означает, что решающее значение по-прежнему имеет ситуация непосредственно на поле боя . Однако ни о каком военном тупике, о котором твердят западные СМИ, нет и речи. Согласно сообщению одного из украинских Telegram -каналов, «в июле этого года вооружённые силы РФ заняли 728,45 кв. км территории в зоне СВО (специальной военной операции), это лучший показатель с октября 2024 года… Темпы наступления российских войск растут». Сообщается, что продвижение российских войск происходит не только в Донбассе, но и в районе Харькова и -апорожья. Продвижение идёт медленно, но это война на истощение, главная цель которой - уничтожение вооружённых сил противника. Может ли эта цель быть достигнута путём захвата последних укреплённых оборонительных позиций вокруг Славянска и Краматорска в Донбассе? Ещё более серьёзным обстоятельством для Украины является то, что атаки её беспилотников привели к ужесточению позиции России. Руководство РФ теперь открыто говорит о войне - в том числе о войне НАТО против России - и значительно активизировало конфликт. В жестокой логике войны масштабы разрушений на Украине сейчас многократно превышают разрушения в России. Ещё один важнейший фактор - отсутствие у Украины средств ПВО: она едва способна защищаться от массированных российских ударов беспилотниками и ракетами, в то время как интенсивность украинских атак, по имеющимся данным, снижается.
После табу: инфраструктуры и сети вместо фронтов и сражений?
Анастасия Лихачёва
Мир никогда не был настолько прозрачен и виден через спутники и системы управления данными. Последние лет пятнадцать прошли под флагом взаимосвязанности. Главным объектом инфраструктурного вожделения было слово «хаб», это понятие манило всех: от инвесторов и мэров до логистов и туристов. Неудивительно, что всё это и стало целью номер один в условиях вооружённых конфликтов.
Подробнее
Это уже влечёт за собой последствия. Сообщается, что украинские черноморские порты в районе Одессы подверглись таким мощным бомбардировкам, что Украина фактически лишилась выхода к морю. Если эти сообщения соответствуют действительности, это тяжёлый удар: до сих пор через эти порты шло около 70 процентов всего украинского импорта и экспорта, в том числе 90 процентов экспорта сельхозпродукции. Кроме того, разрушены ключевые мосты, в том числе мост в -атоке, соединяющий Одессу с черноморскими портами Румынии. Также систематически уничтожаются железнодорожные и автомобильные пути, А-С, энергосеть, промышленные объекты и склады. Европейские страны - члены НАТО не в состоянии изменить ситуацию: у них недостаточно военного потенциала. Планы по размещению в Польше контингента «коалиции желающих» или введению бесполётной зоны над Украиной нереалистичны. США недавно объявили, что полностью передадут европейским союзникам по НАТО руководство центром альянса в Висбадене, который координирует военную помощь Украине. Идут разговоры даже о расформировании этого центра, играющего важнейшую роль для Украины. К тому же, учитывая эскалацию конфликта с Ираном, у Соединённых Штатов практически не осталось свободных запасов вооружений. Поэтому о возобновлении активного военного участия США в конфликте на Украине не может быть и речи. Ещё до последней эскалации боевых действий имелись явные признаки того, что украинская армия испытывает серьёзные трудности. Вступив в должность министра обороны в январе, Фёдоров говорил примерно о 200 тысяч дезертиров; депутаты Верховной рады называли даже более высокие цифры. Кроме того, сообщается, что около 2 миллионов украинцев уклоняются от призыва. Какими бы ни были реальные цифры, они свидетельствуют о тревожном положении дел в вооружённых силах Украины - ситуацию не удастся исправить ни принудительной мобилизацией прямо на улицах, ни, как становится ясно сейчас, использованием дронов, управляемых искусственным интеллектом . Обсуждаемое в ЕС предложение - лишить (в нарушение норм международного права) статуса беженцев украинских мужчин, которые покинули страну, и отправить их обратно на родину воевать - служит ещё одним подтверждением безнадёжности сложившейся ситуации. В мае министр социальной политики Украины Денис Улютин заявил, что численность населения на подконтрольной правительству территории страны сократилась с 52 миллионов (на момент провозглашения независимости в 1991 г.) до, возможно, 22 миллионов человек. Из них около 11 миллионов получают социальные выплаты - преимущественно пенсионеры и инвалиды войны. Он ожидает, что после окончания войны население продолжит сокращаться, поскольку молодые мужчины - как только с них будет снят запрет на выезд - последуют за своими семьями на -апад. Он не рассчитывает на возвращение значительного числа украинцев, проживающих за границей. К этому демографическому спаду добавляются проблемы бедности, глубокого социального неравенства, повсеместной коррупции, астрономического госдолга и экономического краха страны.
Вряд ли такое государство - не говоря уже об армии - может всерьёз рассматриваться СМИ как сила, способная добиться перелома в войне и тем более одержать победу.
 Конечно, к подобным прогнозам следует относиться с осторожностью. И всё же очевидная неспособность войны беспилотников привести к стратегическому перелому должна дать понять европейским членам НАТО, что по итогам этой эскалации, которую они сопровождали фанфарами, Украина может не выйти победителем и превратиться в разрушенную, обескровленную и обезлюдевшую страну . Это должно вызывать у нас серьёзную обеспокоенность судьбой страдающего народа. Европейские страны НАТО должны задаться вопросом: можно ли вообще морально оправдать продолжение войны, которую они требовали и которую поддерживали? Европейские страны НАТО лишь наносят Украине вред своими иллюзиями о победе и «чудо-оружии» , им пора выстраивать свою политику на основе более реалистичной оценки хода боевых действий. Поэтому нужно задуматься, что произойдёт, если сопротивление украинской армии однажды рухнет и Россия захватит Харьков и Одессу. Оставшаяся часть Украины вряд ли будет жизнеспособна. В интересах не только Украины, но и её западных покровителей предотвратить такой сценарий. Но как это сделать?
Перспективы и стратегические последствия применения дронов
Дмитрий Графов
У беспилотников есть избирательность, в отличие от химического, биологического или ядерного оружия. Но если количество даст невиданное летальное качество, дроны станут оружием управляемого массового поражения.
Подробнее
Разумеется, такой сценарий невозможно предотвратить путём прямого военного вмешательства НАТО. Подобные действия лишь значительно усугубят ситуацию - в том числе для самой Украины, - поскольку они неизбежно повлекут за собой риск ядерной войны, в которой никто не сможет одержать победу. Поэтому единственным реалистичным вариантом остаётся дипломатия . После почти пяти лет войны европейским странам - членам НАТО пора начать активный поиск путей к диалогу с Россией. Первый шаг следует сделать Германии, учитывая её роль сильнейшего государства Евросоюза, географическое положение и историческую ответственность. Чтобы сдвинуться с мёртвой точки, на которой застыли позиции обоих правительств, целесообразно было бы начать с шагов по сближению в рамках инициативы гражданского общества с участием авторитетных и влиятельных фигур. Такой подход мог бы открыть первый, пусть и осторожный, путь к восстановлению взаимопонимания после долгих лет молчания и взаимной демонизации. Европе нужен мир, а прочный мир возможен только вместе с Россией, а не против неё. Времени на это осталось немного. Автор: Михаэль фон дер Шуленбург, депутат Европейского парламента.
Как украинский конфликт помог коллективному -ападу переосмыслить своё единство
Фёдор Лукьянов
Каким западное сообщество станет по итогам нынешней трансформации мира, пока не может сказать никто (стоит держать в уме и демографические изменения, происходящие в западных обществах). Но на переходном этапе единый -апад, прежде всего единая Европа, попробует выживать за счёт противостояния с Россией. И это надо всегда иметь в виду.
Подробнее
От Анкары до Парижа: странное поражение Европы
Рафаэль Оклер
Читатель 2026 г. не может не быть потрясён актуальностью картины, нарисованной Марком Блоком 86 лет назад, после захвата Франции нацистской армией летом 1940 г., в эссе «Странное поражение». Будь то беззаботное, гедонистическое общественное мнение или общество, занятое тем, чтобы свести концы с концами; либо СМИ, подчиняющиеся властям или частным интересам, - параллели с современностью оказываются поразительными.
Подробнее

Америка как (бизнес-)идея: экономические причины, зачем возникли Североамериканские Соединённые Штаты || Подкаст «Мировой факультет»

Американские историки и представители социальных наук обычно говорят, что Соединённые Штаты - это нескончаемый эксперимент. Даже сейчас, спустя 250 лет после основания, США - постоянно меняющаяся и нелинейно развивающаяся субстанция. О социально-экономических причинах создания будущей сверхдержавы Фёдор Лукьянов побеседовал с научным руководителем департамента мировой экономики НИУ ВШЭ Леонидом Григорьевым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет» .

Где можно послушать

Яндекс-музыка

VK

mave

Zvuk

Литрес

 
 

 

В гостях
  • Леонид Григорьев , ординарный профессор, научный руководитель департамента мировой экономики НИУ ВШЭ

Ведущий
 

Экономика как глобальный «Титаник»: кто победит в борьбе за каюты первого класса?
Леонид Григорьев
Европейскую экономику ждёт стагнация, а у России и США - не всё так плохо, как об этом пишут. О том, как работают уже введённые санкции и ждать ли новых, в какую сторону меняется уровень жизни, победит ли политика экономику, что будет с энергетическими рынками, Фёдору Лукьянову рассказал Леонид Григорьев, ординарный профессор, научный руководитель департамента мировой экономики НИУ ВШЭ для передачи «Международное обозрение».
Подробнее

Апология империи. Можно ли изменить восприятие этого понятия в XXI веке? || Подкаст «Мировой факультет»
Алексей Миллер, Фёдор Лукьянов
Понятие «империя» объединяет не вполне одинаковые явления - если смотреть на его содержание с точки зрения внутреннего устройства и внешней деятельности. Не пора ли вспомнить об империи и снова переосмыслить её? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с Алексеем Миллером в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Нефть-матушка, или Было ли будущее раньше светлее? || Подкаст «Мировой факультет»
Леонид Григорьев, Фёдор Лукьянов
А нужен ли Персидский залив? Нет, не вообще, а именно как крупный источник углеводородов? Что такое нефть для современного мира и для мира будущего? Об этом и многом другом Фёдор Лукьянов поговорил с научным руководителем департамента мировой экономики НИУ ВШЭ Леонидом Григорьевым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Достираемся до рвов и колючей проволоки: что происходит с границами в мире после глобализации || Подкаст «Мировой факультет»
Антон Беспалов, Фёдор Лукьянов
Граница - неотъемлемый атрибут государства, без фиксации собственных пределов его просто не существует. Эпоха либеральной глобализации впервые за столетия поставила под вопрос целесообразность границ, но этот период уже миновал. Сохраняет ли актуальность принцип незыблемости границ, и как они могут меняться в будущем? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с программным директором Международного дискуссионного клуба «Валдай» Антоном Беспаловым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

«Сейчас ни для чего нет готовых решений»

Пока ещё не закончилась летняя пауза (хотя сейчас язык не повернётся назвать её затишьем), публикуем разговор о международной обстановке с Александром Ломановым и Иваном Сафранчуком . Беседа состоялась в рамках программы «Международное обозрение» .   Фёдор Лукьянов: Интенсивность мировой политики продолжает расти, как и готовность всех основных игроков действовать резко, не оглядываясь на риски и издержки. Следует ли нам сделать вывод о том, что международная жизнь больше не регулируется, а международное право неактуально? Иван Сафранчук: Действительно, и интенсивность высока, и издержки. Но я бы не сказал, что никто ни на что не оглядывается. Всё-таки великие державы друг на друга оглядываются, принимают возможные действия друг друга во внимание. Определённая система сдерживания, не только ядерного, но и в целом политического, функционирует. А вот на международное право оглядываются всё меньше, если понимать под ним некую общую систему, общий знаменатель, который получил значительное развитие в XX веке. Сформировался большой массив международного публичного права, которое регулирует разные сферы, в том числе и большой политики. Вот на него, то есть, как мы говорим обычно, на «правила игры», оглядываются всё меньше. Я с несколькими молодыми исследователями уже несколько лет провожу международный экспертный опрос , выборка состоит из более чем 230 экспертов из 70 стран. В этом году мы включили такой вопрос: необходима ли существенная ревизия международного права, чтобы оно лучше работало? И дали три варианта ответа. Первый : да, нужна существенная ревизия. Второй : нет, нужно лучше соблюдать то право, которое уже существует. И третий : нет, потому что международное право по определению не имеет значения. Мне казалось, что фаворитом будет ответ: «Нет, нужно лучше соблюдать уже существующее право». Но он набрал только треть голосов. Большинство - 54 процента - считает, что нужен существенный пересмотр международного права. Подчеркну, в нашей выборке эксперты - международники, те, кто формирует мнение в своих странах и, с другой стороны, отражает мнение своих стран на ведущие мировые проблемы. Довольно неожиданные результаты. Последний вариант набрал 14 процентов. С одной стороны, всё-таки в общей сложности немногим менее 90 процентов респондентов по всему миру считают, что международное право необходимо - в нынешнем виде либо реформированном. То есть запрос, чтобы международная система регулировалась не только силой, эгоизмом и интересами, но и каким-то общим пониманием «правил игры», большой. Но мы, конечно, сталкиваемся с тем, что современное международное право, если начать его реформировать, может вообще рассыпаться.
Международная Фемида слепа и справедлива. Да ладно! || Подкаст «Мировой факультет»
Рейн Мюллерсон, Фёдор Лукьянов
Когда в контексте сегодняшней мировой политики слышишь слово «право», отреагировать можно только кривой улыбкой. Но юристы-международники не унывают. По мере завершения либерального мирового порядка возникает, как минимум, плюрализм подходов. А за ним когда-нибудь наступит и баланс. В это верит Рейн Мюллерсон. С ним беседует Фёдор Лукьянов в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Фёдор Лукьянов: По моим наблюдениям, единственный крупный игрок, который выдвигает предложения по улучшению регулируемости, - это Китай. Глобальные инициативы просто, как из рога изобилия. Охват мощный, декларативность, честно говоря, тоже очень высокая. Надо к этому относиться как к серьёзной идее по трансформации правил, или Китай просто реализует свои интересы? Александр Ломанов: В Китае к этому относятся с максимальной серьёзностью. В китайской политической литературе сформулировано так: Китай задал два вопроса эпохе - какой мир мы строим, и каким способом мы должны построить этот мир? Инициатив четыре: глобальная инициатива развития, глобальная инициатива безопасности, вслед за ней глобальная инициатива цивилизаций. Самая свежая - прошлогодняя инициатива глобального управления , мы её так обычно переводим. Многие подвёрстывают к этому недавний саммит, где Китай предложил свой формат общения по искусственному интеллекту, что ложится в ту же канву: собрать вокруг себя единомышленников. Для этого не надо ставить планку слишком высоко, следует добиваться консенсуса на максимально понятной и доступной базе. Даже западные эксперты признают, что этими кирпичиками, из которых Китай складывает свою инициативу, в общем-то, являются принципы Устава ООН и разные ооновские инициативы. Поэтому обвинить Пекин в том, что он стремится разрушить международный порядок, учитывая то, что Китай сам говорит, что это всё нацелено на повышение авторитета и роли Организации Объединённых Наций, невозможно. С другой стороны, естественно, это работает на китайские интересы, повышение влияния Китая и сплочение вокруг него Глобального Юга.
Впервые за двадцать или тридцать лет, по опросам западных социологических служб, кажется, Pew Research, в 36 странах мира КНР по уровню глобального доверия начала обходить Соединённые Штаты. Разумеется, на -ападе этот результат интерпретируют так: не Китай вырос, а США рухнули из-за Трампа. Тем не менее это факт.
Высказывание базовых привлекательных вещей, действительно, помогает Китаю сплотить вокруг себя единомышленников, чтобы начать разговор об устройстве мира. Фёдор Лукьянов: Исторические параллели в политике мешают, сбивают с толку, но всё же. С какой эпохой можно было бы сравнить современность? Иван Сафранчук: Есть элементы, которые уходят корнями в разные исторические эпохи. Например, суверенизация или ресуверенизация, которую мы наблюдаем. Общий знаменатель и мировые правила игры размываются, нарастает значение суверенных решений. Наверное, это можно сравнить с эпохами закатов империй, прежде всего имперского правления в Европе, когда формировались суверенные государства и торжествовал принцип «чья земля, того и вера». Условно говоря, XVII век. С другой стороны, я бы провёл параллель с XVIII веком, когда произошло то, что принято называть дипломатической революцией. В европейской политике очень быстро изменилась система альянсов. Из системы, когда Британия блокировалась с Габсбургами против Франции, Британия вдруг стала блокироваться с Пруссией, а Габсбурги, наоборот, сблизились с Францией, Бурбонами. Наиболее известный культурный признак этого - брак Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Два королевских дома породнились, и это было воплощением изменения системы координат. У нас сейчас тоже буквально за несколько лет кардинально изменилась система координат в европейской и - более широко - в трансатлантической политике. Мы же десятилетиями жили с представлением, что, говоря по-простому, Америка хуже Европы. То есть европейцы в принципе прагматичные, заинтересованные в сотрудничестве, а против СССР их настраивают американцы. -начит, надо стараться оттащить Европу от Америки. Я упрощаю, но в принципе вот так. Сейчас всё перевернулось за несколько лет. Мы сталкиваемся теперь с гораздо более злобной и догматичной, упёртой Европой . Ну и, конечно, Соединёнными Штатами не сахарными, но более прагматично настроенными. -десь мне видится аналогия с XVIII веком. Но в целом я бы акцентировал внимание на том, что у нас очень много сейчас уникального. И у нас нет рецептов, как всё должно быть организовано в политической, социальной, экономической, международной сфере. Фукуяма, как тогда казалось, верно подметил, что история была закована в цепи, остановилась, закончилась. Теперь же она, как дикий мустанг, вырвалась на свободу. Мы вышли на абсолютно новый исторический этап, когда неизвестно, как правильно, практически во всех сферах жизнедеятельности. Фёдор Лукьянов: А если взглянуть с китайской перспективы? Александр Ломанов: Впервые Си Цзиньпин сказал в декабре 2017 г., что мы живём в мире перемен, которых не было столетие. Я тогда сперва подумал, что это аллюзия к Русской революции. И эта мысль стала доминирующей в китайской научной среде. Но там есть несколько школ, некоторые считают, что точкой отсчёта можно взять первую промышленную революцию. Но самые опытные и мудрые говорят: «Нет, это перемены, которых не было пятьсот лет». Всё началось с эпохи путешествий, мореплаваний, географических открытий, когда -апад возвышался и своим возвышением придавливал Восток. И вот теперь начался большой поворот в другую сторону. Теперь -апад идёт вниз, а Восток вверх . Эти дискуссии очень интересны, потому что мы осмысляем это в рамках знакомой нам европейской, может быть, отчасти отечественной истории. Китайские эксперты рассматривают происходящее в контексте того, что происходило с миром на протяжении полутысячелетия. -аканчивается мир, который под себя формировал -апад, подавляя Восток и сдерживая его развитие. И мы действительно не знаем, как такой мир будет выглядеть. В Китае говорят, что первую промышленную революцию они пропустили, потому что -апад хозяйничал в Китае и подавлял его развитие. Потом при поддержке Советского Союза более или менее догнали вторую промышленную революцию. Под руководством компартии Китая ухватили за хвост третью. А теперь у Китая есть все шансы возглавить четвёртую. Соответственно, облик мира от этого будет меняться очень даже заметно.
«Спокойный Китай» среди всеобщего беспокойства
Александр Ломанов
В 2024 г. в официальные документы вошёл лозунг «спокойного Китая». Лишь Китай, где нет общественных потрясений, способен стабильно развиваться и выдерживать нарастающее внешнее давление. Происходящее в мире Китай воспринимает как шанс преподнести себя всему международному сообществу в качестве средоточия предсказуемости и надёжности. Трамп всех лишил этого, но теперь эти блага будет предлагать Китай.
Подробнее
Фёдор Лукьянов: Китай и США сейчас - два доминирующих игрока, которые в другой лиге по сравнению со всеми остальными. Кто они друг для друга? Они и борются, и разорваться не могут. Иван Сафранчук: Да, и борются, и разорваться не могут. Если какую-то очень бытовую аналогию проводить, то это сиамские близнецы. Деться друг от друга никуда не могут. Но и там, и там есть склонность к тому, чтобы всё-таки, как это они называют, постепенно производить размежевание, снижать зависимость друг от друга. Есть большие тренды, но бывает, что они начинают как-то по-другому проявляться в связи с какой-то политической фигурой или событиями. Например, до Трампа казалось, что существует чёткая схема. Американцы - гегемон. Китай - ревизионист, который растёт и наступает на пятки лидеру. Соединённые Штаты в относительном упадке, Китай возвышается и может стать лидером. И как им ужиться? Перед пандемией была популярная тема, что складывается новая биполярность. Ещё раз обращусь к результатам последней волны нашего опроса. Последние два года США получают наиболее высокие показатели не только как гегемон, но и как ревизионист. То есть они одновременно и пересматривают правила игры, и хотят остаться главными. Поэтому, мне кажется, нет подходящих категорий, чтобы описать отношения Китая и Соединённых Штатов . Но не обязательно всё будет дальше развиваться так, как развивается. Например, есть специалисты, которые прогнозируют к концу века очень существенное сокращение населения Китая. Это просто может быть другая страна. Поэтому, возможно, борьба за лидерство, которая сейчас определяет отношения, станет менее острой, и это странное сцепление вражды и сотрудничества постепенно сойдёт на нет. Фёдор Лукьянов: А как выглядит с другой стороны? Александр Ломанов: Одна из свежих новостей - американцы запретили импорт китайских человекообразных роботов, тех, которые ходят на двух ногах и могут служить, например, помощниками в хозяйстве. Ну да, возможно, население Китая сократится, но если там будет пятьсот миллионов китайцев и у каждого два или три помощника-гуманоида с человеческим интеллектом, то как будет выглядеть такой мир? И если американцы сохранят запрет на ввоз к ним продвинутых китайских человекообразных роботов, то кто от этого больше пострадает? Может быть, Китай-то не так уж и отстанет?
Во время визита Трампа в Китай весной китайцы провозгласили новую формулу отношений - конструктивная стратегическая стабильность. Один из тезисов: это другая стабильность, не та, которая была когда-то между Советским Союзом и США, потому что теперь она не включает фактор ядерного сдерживания.
По прошествии двух месяцев мне кажется, что это формулировка на вырост. Сейчас фактора ядерного сдерживания в таком виде нет, но, думаю, Китай осознаёт, что, скажем, к концу 2030-х - началу 2040-х тема классической традиционной стратегической стабильности может стать столь же важной, как была когда-то во второй половине XX века для Советского Союза и Соединённых Штатов. Фёдор Лукьянов: Описанные нами условия относятся ко всем, в том числе и Российской Федерации. Наша внешняя политика сейчас осуществляется в очень тяжёлых условиях жёсткого внешнего противодействия - это само по себе уже серьёзно. Да и полная непредсказуемость. Требуется, вероятно, какой-то другой творческий взгляд на наши приоритеты. Иван Сафранчук: Могу только повторить, что сейчас ни для чего нет готовых решений. И у нас очень много дилемм, то есть противоречий между разными явлениями. Например, между глобализацией и суверенитетом, глобализацией и демократией, демократией и ценностями и так далее. Для Российской Федерации очень важное противоречие состоит в том, что нам, с одной стороны, очень важно развитие, на него есть большой запрос от населения. Впрочем, как и в Китае: развитие, процветание, благополучие, в том числе и материальное, которое даёт и нематериальное благополучие. И для этого требуется активное международное взаимодействие, достаточная степень открытости. С другой стороны, нам очень важна устойчивость. Особенно в сложный период конфронтации, который мы переживаем с -ападом. Устойчивость же лучше достигается при ограничениях, закрытии, а это другой набор мер. Вот как найти баланс между безопасностью и развитием? Я бы сказал, что эта дилемма стоит для всех, но для нас она особенно остра. -десь нет золотого сечения - приоритет только безопасности в ущерб развитию, или развития в ущерб суверенитету. Придётся искать какой-то баланс в дилеммах. Фёдор Лукьянов: Китай нашёл баланс? Александр Ломанов: Он его ищет, и поэтому с Китаем имеет смысл общаться и учиться китайскому оптимизму. Возьмите любую китайскую публикацию на эту тему, там будет сказано: «Чем больше развита ваша страна, тем легче вам защитить безопасность». А безопасность является гарантией для вашего развития. Для них тоже непростой вопрос, как оптимальным образом соединить безопасность и развитие, но, по крайней мере, они не переживают, что одно может подавить другое. В нашем двустороннем диалоге есть шаблон, что Россия и Китай должны стоять спина к спине, прикрывая друг другу тылы с тем, чтобы КНР могла разобраться с теми внешними вызовами, которые стоят перед страной, а Россия со своими. Это должна быть целостная схема. В области политики и внешней безопасности стоять спиной к спине, прикрывать друг другу тылы. В бизнесе - плечом к плечу или лучше даже рука об руку, а на уровне интеллектуальных элит - создавать полезную привычку разговаривать лицом к лицу.
Китай не импровизирует
Пауло Ногейра Батиста
Китай меняется, развивается, приспосабливается к возникающим вызовам, в то же время сохраняя свои философские традиции и древнюю культуру. Он не отказывается ни от Конфуция, ни от Мао Цзэдуна. Не цепляется бездумно за прошлое, но и не оставляет своих корней. Можно ожидать его дальнейшего непрерывного усиления, теперь уже не мирного и всё более конфликтного.
Подробнее
Хуже будет? Экспертное «бессознательное» о мировой трансформации
Иван Сафранчук
В «коллективном бессознательном» специалистов-международников присутствует ожидание крупных трансформаций мировой системы. Но уверенность в благотворности перемен весьма низка, как и готовность к рискам, с которыми они связаны.
Подробнее

Сирийский долг: как Банк России выиграл войну, которую никто не заметил

9 августа 2026 г. Сирия и Россия подписали меморандум о взаимопонимании, определивший судьбу российских военных баз в Хмеймиме и Тартусе. Базы преобразуются в совместные учебные центры, гражданская инфраструктура переходит под контроль Дамаска. Новостные ленты пишут о «компромиссе» и «новой главе». Всё это правда, но не вся, так как истина лежит в другой плоскости - в плоскости долгов и валютного клиринга.  

Долг, а не базы

Общественная дискуссия развивалась так, словно главным предметом переговоров являлись военные базы сами по себе. Между тем вопрос военного присутствия был лишь видимой частью значительно более широкой конструкции, в центре которой находилась проблема сирийского государственного долга перед Россией. Речь идёт об обязательствах, возникших ещё в рамках советской системы валютного клиринга, когда поставки оружия и техники оформлялись не в твёрдой валюте, а в двусторонних расчётах, порождая гигантские бумажные обязательства, в большинстве своём в виде одинаковых кредитов, которые центральные банки обеих сторон предоставили друг другу и которые погашались в национальных валютах, хотя счета велись в СКВ. К началу 2000-х гг. совокупный сирийский долг перед Россией оценивался приблизительно в 13-14 миллиардов долларов. В 2005 г. в рамках общей политики урегулирования советских долговых обязательств Россия списала около 73 процентов этой суммы; оставшиеся примерно 3,6 миллиарда долларов подлежали погашению в течение десяти лет. После 2011 г. и начала гражданской войны выплаты фактически прекратились, а с 2015 г. - с вводом российского военного контингента - к старому клиринговому долгу добавились новые обязательства, связанные с оперативным обеспечением, поставками и техническим содействием. Точная оценка совокупной задолженности остаётся предметом межведомственных разногласий, однако речь идёт о нескольких миллиардах долларов, юридический статус которых не определён.
Подобные долги невозможно рассматривать как бухгалтерскую величину. -а ними стоят международные обязательства, вопросы валютного регулирования, налогово-бюджетной и денежно-кредитной политики и финансовой репутации государства - и именно здесь неизбежно расходятся интересы различных ведомств.
  

Государство как поле согласования

В общественном сознании государство обычно воспринимается как единый субъект, действующий исходя из абстрактного «национального интереса». Серьёзный политэкономический анализ требует отказаться от этой модели. Любое крупное внешнеполитическое решение представляет собой результат сложного баланса между государственными институтами, каждый из которых обладает собственной рациональностью и собственными полномочиями. Распространённые конспирологические объяснения - тайные заговоры, скрытые договорённости, предательство переговорщиков - оказываются не только упрощением, но и подменой: в действительности большинство внешнеполитических решений рождается в результате длительной и конфликтной процедуры межведомственного согласования, а не чьей-то злой воли. В случае сирийских переговоров одновременно присутствовали интересы Администрации президента и Совета безопасности, Правительства, МИДа, Минфина и Казначейства, Минэкономразвития и Минпромторга, силовых ведомств, Рособоронэкспорта, отраслевых предприятий и Банка России. Минобороны и Генеральный штаб рассматривали базы как оперативную необходимость и средиземноморский плацдарм. Минфин был озабочен бюджетными последствиями и учётом обязательств на балансах подрядчиков. Минэкономразвития и Минпромторг оценивали торговые перспективы. МИД исходил из политических соображений. Банк России защищал валютно-клиринговую систему, устойчивость взаимных расчётов и действующие финансовые обязательства. Согласование этих позиций проходило в формате межведомственных рабочих групп при профильных заместителях Председателя Правительства и через аппарат Совета безопасности по вопросам, затрагивающим военное присутствие. Итоговый текст директивы для переговорной делегации представлял собой довольно болезненный компромисс, в котором каждое слово было результатом многомесячного торга. Именно качество этого внутрироссийского согласования, а не ход переговоров в Дамаске, определяло их итог для нашей страны.  

Роль Банка России

Российская общественная дискуссия традиционно недооценивает роль Центрального банка во внешнеэкономической политике. Между тем в вопросах, затрагивающих валютный клиринг и международные расчёты, Банк России неизбежно становится одним из ключевых участников формирования государственной позиции, поскольку последствия подобных решений выходят далеко за пределы внешней политики и затрагивают основы денежно-кредитной системы.
В сирийском случае Банк России последовательно настаивал на том, что клиринговый долг не подлежит списанию или реструктуризации по прежним схемам. Эта позиция опиралась на простую логику: долг является активом, отражённым в соответствующих балансах, и обращение с ним определяется регламентами Центрального банка, а не политической целесообразностью.
Банк России рассматривал долг не как обременение, а как инструмент - основу для новой модели отношений, в которой военное присутствие становится не самоцелью, а следствием экономической логики. Именно эта позиция в конечном счёте возобладала при подготовке директив. В результате согласования Минфин и Минэкономразвития получили не списание долгов, а преобразование баз в совместные учебные центры - формулу, сохраняющую лицо для военного ведомства, но переводящую отношения из плоскости одностороннего присутствия в плоскость двустороннего сотрудничества. Финансовая логика скорректировала первоначальную переговорную позицию в свою пользу.  

***

Подписанный меморандум - не просто соглашение о базах, а прецедент институционального взаимодействия. Он показывает, что внешняя политика государства - это не воля абстрактного центра, а результат конкуренции различных рациональностей внутри самого государства. Денежно-кредитная логика Банка России оказалась в данном случае более устойчивой, чем силовая логика оборонного блока или бюджетная логика Минфина. Россия выходит из Сирии в ином формате, чем входила. И главный урок этой истории состоит не в том, что базы преобразованы в учебные центры, а в том, что война за переговорную директиву была выиграна задолго до того, как делегация села за стол, - в кабинетах Москвы, где решалось, кто кому должен и на каких условиях. Международный дискуссионный клуб «Валдай» Автор: Саид Гафуров, востоковед, экономист, доцент МГЛУ и РГСУ, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд», заместитель председателя Российского общества солидарности с народами Сирии и Ливии.
Реальные интересы России в Сирии: до и после
Дилан Пэйн Ройс
Крах сирийского правительства осенью 2024 г. породил множество прогнозов о тяжёлых последствиях для России, но они преувеличены. Перемены в Сирии, хотя они и произошли помимо воли и желания Москвы, не следует рассматривать как фатальное поражение.
Подробнее
Сирия: вызовы, перспективы и уроки на будущее
Александр Наджаров, Тигран Мелоян
Россия - не первая и не последняя держава, которая столкнулась с подводными камнями ближневосточной политики. С 2011 г. с болезненными поражениями сталкивались американцы, французы, саудовцы, турки, иранцы. Однако и Вашингтон, и Париж, и Эр-Рияд, и Анкара, и Тегеран использовали негативный опыт для корректировки своей политики. Москва не должна быть исключением.
Подробнее
 

Стратегический тупик: почему США проигрывают войну с Ираном?

Когда ВМС США атаковали две иранские нефтяные платформы в Персидском заливе 19 октября 1987 г., Уолл-Стрит зафиксировал тяжелейшие убытки за всю историю биржи: 560 миллиардов долларов. Чёрный понедельник вошёл в историю наряду с крахом 1929 г. как вторая по значимости катастрофа [1] . Однако один всё более влиятельный владелец нью-йоркской недвижимости из Бруклина уже тогда подчёркивал, насколько важно не допустить, чтобы у Ирана появилось ядерное оружие. Это был не кто иной, как Дональд Трамп [2] . Война с Ираном, начавшаяся с ударов Соединённых Штатов и Израиля 28 февраля этого года (после 12-дневного военного наступления летом 2025 г.), зашла в стратегический тупик. Соглашение о прекращении огня существует только на бумаге, тогда как тревога по поводу эскалации конфликта нарастает. Цель данной статьи, опираясь на докторскую диссертацию автора [3] , изучить и понять, почему мировая держава номер один с военным бюджетом, превышающим военные бюджеты следующих за ней десяти государств вместе взятых, не может победить среднестатистическую державу [4] . С военной и экономической точки зрения США имеют подавляющее превосходство; это асимметричная война с крайне неравным распределением сил и военной мощи. После Второй мировой войны в основном именно демократии развязывали агрессивные войны или вовлекались в асимметричные войны - и часто терпели в них поражение: Афганистан, Вторая война в Персидском заливе (против Ирака), Сомали, Вьетнам и Алжир служат зловещими предостережениями [5] .
Как объяснить эти поражения? Моя гипотеза сводится к тому, что, когда демократия увязает в асимметричной войне, которая по определению не ставит под угрозу само её существование (в отличие от более слабой стороны, такой как Иран), со временем сопротивление широкой общественности этой войне только растёт, особенно при отсутствии чёткой и внятной общей стратегии.
Это вынуждает исполнительную власть под давлением общественного мнения завершить войну как можно быстрее (без достижения поставленных задач и, следовательно, смирившись с поражением). Асимметричная война - разновидность конфликта, в котором сторона, более слабая с политической, военной и экономической точки зрения, поскольку она не может победить более сильную сторону в открытом столкновении на поле боя (читай: не способна навязать свою волю другой стороне военными или кинетическими средствами, согласно терминологии Клаузевица), использует как некинетические, так и кинетические (военные) средства: атакует общественное мнение через дезинформацию и войну нарративов, дестабилизирует государственные институты, оказывает влияние на официальную политику, формирует настроение в свою пользу, как рекомендовал великий китайский стратег Сунь-цзы, умерший в V веке до нашей эры [6] . Это не означает, что Иран, например, платит влиятельным лицам в Соединённых Штатах за скрытое распространение иранской пропаганды [7] . Но Тегеран эксплуатирует и раздувает антивоенный настрой у американской общественности. В асимметричной войне центр тяжести - где принимается решение о победе или поражении - находится в сфере морали, легитимности, политики и/или экономики, либо в их сочетании. Именно здесь определяется, побеждает Голиаф Давида, или Давид побеждает Голиафа. Во многих случаях центр тяжести также смещается по ходу войны [8] . Что действительно важно, и не только в асимметричной войне - наличие недвусмысленной, чётко определённой и обозначенной политической цели. Напротив, средства достижения этой цели могут и должны развёртываться без ограничений в любом сочетании [9] .
Война: для чего она по-прежнему нужна?
Дженнифер Кавана
Те, кто не понимает, как изменилась война, и по-прежнему стремится к сокрушительным победам и достижению военной силой амбициозных политических целей, окажутся втянуты в затяжной конфликт, истощены и без хороших вариантов выхода.
Подробнее
В полезной книге, подходящим образом озаглавленной в английском переводе «Неограниченные боевые действия», китайские военачальники и партийные деятели Цяо Лянь и Ван Сянсуй перечисляют следующие возможные виды боевых действий [10] , которые они определяют в соответствии с доминирующими средствами в каждом конкретном случае: экологическая война - погода в качестве оружия - через изменение состава атмосферы, создание искусственных землетрясений; взаимодействие через НПО (терроризм); психологическая война; контрабандная война; войны через СМИ; наркотическая война (например, завоз фентанила в Соединённые Штаты); война с применением природных ресурсов и ископаемых; война через предоставление экономической помощи (помощь в развитии может быть лишь ширмой, тогда как подлинная её цель - установление контроля над зарубежным рынком); культурная война (ассимиляция посредством культурной гегемонии); война в сфере международного права. Однако проблема США и коллективного -апада в целом (а также до некоторой степени и России в украинском военном конфликте) заключается в ошибочном мнении, будто военно-политических и/или экономических целей можно достичь исключительно за счёт технологического превосходства. С точки зрения переосмысления политики, это заблуждение восходит к идеологии прогресса, характерной для эпохи Просвещения с её стремлением к технологической нирване - светскому, материалистическому и атеистическому раю на -емле, который будет создан с помощью новейших технологий. Процитированные выше китайские военные стратеги и мыслители развенчивают это ошибочное суждение с разных позиций. Например, они пишут: «Мы ни в коем случае не отрицаем, что в будущих войнах определённые передовые системы вооружений могут играть ведущую роль. Но, что касается исхода боевых действий, сегодня никто не может претендовать на роль безусловного фаворита» [11] . В отношении Соединённых Штатов они больше всего критикуют тот факт, что там склонны «относиться к войне как к столкновению с противником в марафонской гонке военных технологий и не готовы смотреть на неё как на проверку боевого духа и мужества, мудрости и стратегии» [12] . Один из мудрейших американских военных теоретиков Уильям Линд разделяет такое мнение - не в последнюю очередь применительно к текущей войне с Ираном.
Линд находит, что вера в технологическое превосходство и военно-воздушную мощь - одна из величайших ошибок в стратегии США, которые продолжают терпеть крах в асимметричных войнах и конфликтах.
Линд описывает, как генерал Мерил Макпик, тогдашний главнокомандующий ВВС, откровенно признался на камеру, что «в исторической ретроспективе от превосходства в воздухе ожидали слишком многого, но эти надежды всякий раз оказывались неоправданными» [13] . В этом отношении шумиха вокруг дронов также неуместна, поскольку, согласно последним исследованиям (например, Цюрихского центра исследований в области безопасности, CSS ), «хотя новые технологии, их новаторское применение и адаптация имеющихся платформ, таких как дроны, могут быть мультипликаторами силы в определённом контексте, пока ещё они не совершили фундаментальную революцию <...> » [14] . Революция в военном деле (РВД) определяется этим Центром не как применение некого нового чудо-оружия ( Wunderwaffe ), а как «глубокая трансформация в характере и ведении боевых действий под влиянием инновационного применения технологий вкупе с фундаментальными изменениями в доктрине, организации и операционных концепциях» [15] . Если применить всё вышеизложенное к войне с Ираном, то прежде всего мы не видим чётко сформулированной цели войны, а отсюда вытекает отсутствие последовательной и связной общей стратегии. Напротив, американская администрация до сих пор ссылалась по ходу этой войны на самые разные цели, которые выглядят двусмысленными и нечётко сформулированными:
  • предотвратить появление у Ирана ядерного оружия;
  • нейтрализовать военные возможности Ирана, в том числе ракетную программу, или уничтожить ВМС Ирана;
  • прекратить поддержку Ираном тесно связанных с ним военизированных формирований в Палестине/Израиле, Ираке, Сирии, Ливане;
  • добиться смены режима в Иране;
  • сдерживать Израиль, который атаковал бы Иран с помощью или без помощи США, посредством тесной координации для снижения потерь;
  • защищать свободу навигации (после перекрытия иранцами Ормузского пролива).
Разные цели заявлены потому, что у ведущих представителей администрации разные представления о войне с Ираном. Например, вице-президент Джей Ди Вэнс, которого Трамп направил в Пакистан на переговоры с иранцами, с самого начала был против этой войны [16] . Ещё один поразительный момент в разработке последовательной общей стратегии состоит в том, что Иран уже не один год угрожал заблокировать Ормузский пролив, так что это не было сюрпризом, поэтому данную угрозу необходимо было учитывать при разработке стратегии - особенно это касается мер противодействия. Ещё в декабре 2011 г. Мохаммад Реза Рахими, тогдашний вице-президент Ирана, предупреждал, что «если будут приняты санкции против иранской нефти, ни одна капля нефти не пройдёт через Ормузский пролив» [17] .
«-аливистая стратегия»
Елизавета Якимова
В Израиле есть мнение, что очередная военная кампания против Ирана способна придать новое дыхание не реализованным ранее возможностям. Обход Ормузского пролива становится одной из стратегий, что чревато нарастанием эскалации.
Подробнее
В отсутствие ясных целей невозможно наладить связь с американской общественностью. Неудивительно, что большинство американцев с самого начала выступали против этой кампании. С начала ударов с воздуха по иранским объектам почти двое из трёх американцев выражали несогласие с войной Трампа против Ирана и негативно оценивали её ход для Соединённых Штатов; даже среди республиканцев большой процент (особенно среди молодого населения) настроен крайне критично [18] . Вот тут-то на первый план и выходит стратегическое закрытие Ормузского пролива - по крайней мере, для стран -апада и союзников США. Блокада оказывает колоссальное влияние на поставки энергоносителей с учётом того, что пятая часть всей мировой нефти и газа транспортируется по этому морскому пути - ведь энергоносители используются ещё в химической и пищевой промышленности. Блокада также препятствует транспортировке удобрений, что приводит к росту цен на продовольствие во всём мире и даже к голоду и его усугублению в некоторых регионах. Поэтому едва ли удивительно, что большинство американцев хотят скорейшего окончания этой войны, а потому приветствовали подписание меморандума о взаимопонимании, призванного гарантировать беспрепятственное прохождение грузов через пролив, как минимум в течение шестидесяти дней с прицелом на поиск окончательного решения [19] . Озабоченность граждан США относительно войны с Ираном связана не с «демократией» и не со сменой режима в этой стране, а преимущественно с ценами на топливо, развёртыванием сухопутных войск, против чего возражает большинство американцев, и с возможными потерями и жертвами [20] . Даже печально известная своей пассивностью Палата представителей уже дважды проголосовала (!) против продолжения войны с Ираном, к этому протестному голосованию присоединились даже некоторые республиканцы [21] . Иран готовился к такой войне с 1979 г., делая это с умом, и не только в плане экономики. Эксперт Мехран -ольфагарие пишет, что цель Корпуса стражей исламской революции (КСИР) - одержать психологическую победу, лишив противника воли к продолжению боевых действий. Али Джафари, главнокомандующий КСИР с 2007 по 2019 гг., сказал: «Асимметричная война <...> - это наша стратегия нейтрализации значительных военных возможностей неприятеля». Согласно такой точке зрения, ключевыми преимуществами Вооружённых сил Ирана являются численность личного состава, стратегическое мышление и готовность принимать и терпеть потери, одновременно используя слабость своих врагов с их склонностью избегать рисков, чувствительностью к потерям и жёсткой привязкой к технологиям или зависимостью от них, а также от военных баз в регионе [22] .
Что же делать, мистер Трамп? Соединённые Штаты загнали себя в стратегическую дилемму. В конце концов, чтобы победить в этой войне, придётся прибегнуть к массированной эскалации боевых действий и, к примеру, оккупировать нефтяной хаб - остров Харк.
 Кто контролирует остров Харк, контролирует иранскую нефть, а также поставки в Китай одновременно с Ормузским проливом [23] . Однако это означало бы развёртывание наземных сил, неизбежную гибель американских солдат, что, с учётом неприятия американской общественностью потерь и жертв [24] , а также противодействия сухопутной операции, будет означать дальнейшее падение акций республиканцев в преддверии промежуточных ноябрьских выборов в Конгресс. Оккупация за пределами острова Харк была бы авантюрой с рисками, которые невозможно заранее просчитать. Крупные иранские города и важные военные базы с их ядерной инфраструктурой защищены горным хребтом Эльбурс на севере и горной цепью -агрос на западе. На востоке находятся Соляная пустыня и пустыня Лут. Чтобы оккупировать весь Иран, армии США понадобятся 3,3 миллиона солдат [25] . С другой стороны, положение дел не меняется, поскольку Иран по-прежнему угрожает соседним странам и американским базам в регионе, и сегодня велика вероятность того, что он ещё больше захочет обладать ядерным оружием [26] . Важный момент не только с точки зрения Соединённых Штатов, но и для Европы заключается в том, что контроль над Ормузским проливом остаётся за Ираном, который, возможно, будет взимать плату за проход - не исключено, что даже в китайских юанях, что было бы ещё одним шагом в направлении дедолларизации [27] .
Ормузский пролив и новая иранская экономика
Мохаммад Эслами, -ейнаб Малакути
Для государств Персидского залива выбор может в итоге заключаться между переговорами о своём месте в зарождающемся иранском порядке и пассивным наблюдением за формированием этого нового порядка. Иран знает, что его будущее зависит от установления мира или, по крайней мере, от предложения мира, и Ормузский пролив вполне может стать ключом к этому миру для Ирана.
Подробнее
Иран сознательно эксплуатирует безвыходное стратегическое положение американцев; Трамп не может двигаться ни вперёд, ни назад и сегодня находится именно там, где хочет Иран. Урок истории, применимый ко всем асимметричным войнам, гласит: «Если у стратегов мало уверенности, что намечающуюся войну можно быстро закончить, тогда единственным благоразумным политическим решением будет отказаться от вступления в неё» [28] . В конце концов, как именно можно в течение длительного срока убеждать общественное мнение, что целесообразно отправить войска для выполнения дорогостоящих и опасных миссий за рубежом? [29] Эта жизненно важная истина была уже совершенно понятна шестому президенту Соединённых Штатов Джону Куинси Адамсу (1825-1829): «Всюду, где раскрывается или будет развёрнуто знамя свободы и независимости, там будет сердце Америки, её благословения и её молитвы. Но она не отправится за границу в поисках монстров ради их уничтожения» [30] . Кризис с захватом в заложники сотрудников посольства США в Тегеране в 1979 г. не привёл к прямому военному вмешательству. Вместо этого Америка заморозила золотовалютные резервы Ирана, ввела эмбарго на поставки оружия и поддержала Ирак в его войне с Ираном, что помогло американцам, в сочетании с последовавшими дипломатическими переговорами, добиться своих целей [31] . Сегодня, как и тогда, пора встать на путь дипломатии - понятное дело, в сочетании с (военным) давлением - не в последнюю очередь потому, что другие пути не представляются реалистичными. Автор: Антон Фризен, старший научный сотрудник по вопросам внешней политики парламентской фракции партии «Альтернатива для Германии», экс-депутат Бундестага.
Энергетические перспективы после войны США и Ирана
Амит Бандари
Каковы перспективы мирового нефтяного рынка после войны США и Ирана? Возникнут ли новые риски, связанные с санкциями? Какие стратегии будут применять производители и покупатели нефти для управления геополитическими рисками? Эти вопросы актуальны для Индии из-за её большого потребления нефти и растущего импорта.
Подробнее
Стратегические коридоры как инструмент переформатирования глобальной экономической географии
Фарук Хусейн Абодеиф
Стратегические коридоры стали ключевыми геоэкономическими инструментами для переформатирования глобальной экономической географии. Они больше не ограничиваются инфраструктурой или упрощением торговых процедур, а всё чаще служат для перенаправления торговых потоков, реорганизации транспортных сетей и укрепления позиций государств в мировой экономике.
Подробнее

О пользе Анкориджа

Встреча президентов России и США на Аляске 15 августа 2025 г. стала сенсацией - и по форме, и по содержанию. От неё ждали так много: одни - с огромной надеждой, другие - с не меньшими опасениями, что Анкоридж был обречён и ожиданий не оправдать. Острота, глубина и масштаб конфликта вокруг Украины таковы, что рассчитывать на счастливое разрешение на первой же серьёзной встрече было заведомо наивно. Достаточно вспомнить переговоры о прекращении войны во Вьетнаме, которые длились годы, хотя с самого начала сторонам было понятно, что конфликт надо как-то прекращать. Вопрос в Анкоридже стоял о другом - станет ли саммит отправной точкой для мирного процесса . Не стал. Почему - сказано немало. Вероятно, и не мог. Тем не менее вместо привычного сарказма по поводу «духа Анкориджа» стоит взглянуть, что полезного он принёс.
Прежде всего, встреча показала, что позиции США и Европы не совпадают. Если Европа настроена на военную победу над Россией, то США в достижение этой цели сами вовлекаться не хотят.
 Конечно, заклинания Трампа, что Вашингтон - посредник, а не участник, лукавы. Но участие могло бы быть много интенсивнее, даже с учётом обнаружившегося у американцев дефицита средств ведения войны. Распада трансатлантической оси ожидать не надо, однако и атлантизм второй половины ХХ века не выживет. Будет ли новая модель отношений выгоднее России - вопрос. Но мы давно мечтали увидеть конец прежнего НАТО , и шанс на это растёт. Последствия Аляски также продемонстрировали, что Америка не всесильна. Трамп не смог добиться от Европы и Украины того, чего тогда хотел. В данном случае это сыграло против Москвы, но сам факт ограниченности возможностей Вашингтона скорее надо считать позитивным. Вывод из обоих этих уроков - -апад, который мы привыкли воспринимать единым конгломератом, становится всё более разнородным. Относительное единство удерживается искусственно. России надо быть готовой к выработке и проведению в жизнь намного более сложной, хитроумной и гибкой политики на западном направлении , чтобы использовать нарастающие там разночтения в своих интересах. Наконец, Анкоридж стал почти эталонным для современной дипломатии, в которой личности важнее институтов, а характеры - принципов. Последнее, пожалуй, главное.
Никаких волшебных договорённостей больше нет, джентльменское соглашение живёт, пока на пути не встретился другой джентльмен. То, что сохраняет ценность, - стойкость, выдержка и опора прежде всего на собственные возможности, как и их трезвая оценка.
 Наша проблема с Анкориджем заключалась в том, что Трампа подспудно воспринимали как внешний фактор, способный качественно изменить ситуацию. Эту роль он не сыграл, да и не мог сыграть, что вернуло всех к реальности конфликта, решение которого не привнести извне. -а год после Аляски российско-европейское военное противостояние приобрело отчётливые перспективы. В его внутренней логике и придётся искать способы окончания идущей и предотвращения грядущей войны, не рассчитывая на магические или экзотические рецепты «сделки» любого калибра - большие или не очень.
Коммерсантъ
Автор: Фёдор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике».
«Деанкориджизация»: причины и последствия
Дмитрий Новиков
России целесообразно принять собственную формулу «деанкориджизации». Россия может исходить из того, что все проекты анкориджского и постанкориджского периода более не имеют политической легитимности. Это может открыть российской дипломатии дополнительное пространство для манёвра. А оно потребуется, так как всякая война всё равно заканчивается переговорами и мирным соглашением.
Подробнее
Дух - вон?
Фёдор Лукьянов
В США Трамп и Ко - вероятно, максимум «понимания», которого можно ожидать, более «понимающих» сил там нет и не будет. «Дух» переговоров ведущих стран воплощается в конкретные результаты, когда на кону вопросы, способные определить характер мироздания. Такого восприятия сейчас нет, «дух Анкориджа» приобретает оттенок сарказма. И хотя риски растут, эскалация считается допустимой.
Подробнее

Достираемся до рвов и колючей проволоки: что происходит с границами в мире после глобализации || Подкаст «Мировой факультет»

Граница - неотъемлемый атрибут государства, без фиксации собственных пределов его просто не существует. Эпоха либеральной глобализации впервые за столетия поставила под вопрос целесообразность границ, но этот период уже миновал. Сохраняет ли актуальность принцип незыблемости границ, и как они могут меняться в будущем? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с программным директором Международного дискуссионного клуба «Валдай» Антоном Беспаловым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет» .

Где можно послушать

Яндекс-музыка

VK

mave

Zvuk

Литрес

   
 

В гостях
  • Антон Беспалов , программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай»

Ведущий
 

Доктор Хаос, или Как перестать бояться и полюбить беспорядок
Олег Барабанов, Антон Беспалов, Тимофей Бордачёв, Фёдор Лукьянов, Андрей Сушенцов, Иван Тимофеев
Масштаб сегодняшних сдвигов, несомненно, велик, они происходят буквально во всех сферах. Но не вследствие чьей-то осознанной воли, а как совокупность закономерных процессов. И это не «самые большие перемены со времени...». Это просто новые времена, которые не надо ни с чем сравнивать.
Подробнее

В нужном месте в нужное время: к вопросу о природе границ
Дмитрий Кравцов
Современные концепции территориальной государственности опираются на устоявшиеся политические модели, а правительственные решения - на вновь создаваемую историческую генеалогию (даже если она является фиктивной) для обоснования территориальных претензий. Границы многомерны и эластичны, а значит - они могут быть смещены или расширены с течением времени.
Подробнее

Письма к заречным областеначальникам: визы как наследие Первой мировой
Андрей Тесля
Мир трансграничных перемещений, который нам знаком по сей день, это мир после 1914 года. Как путешествовали русские люди в XIX веке? Для кого Европа была открыта, а для кого недоступна и почему? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с Андреем Теслей. Это полная версия интервью, записанного специально для передачи «Международное обозрение».
Подробнее

Война с Европой и другие неприятности. «Мировой факультет» отвечает на вопросы слушателей || Подкаст «Мировой факультет»
Фёдор Лукьянов, Донат Рымжанов
Наши слушатели - лучшие в эфире, и мы сами с нетерпением ждём каждой середины лета, чтобы поговорить с ними напрямую и поотвечать на вопросы. Ведущий подкаста «Мировой факультет» Фёдор Лукьянов и режиссёр Донат Рымжанов - в диалоге с аудиторией по животрепещущим вопросам.
Подробнее

От Анкары до Парижа: странное поражение Европы

«В глубине души военачальники были готовы разувериться даже в той самой стране, которую
им предстояло защищать, и в народе, который должен был предоставить им солдат».

Марк Блок, июль 1940 года     После захвата Франции нацистской армией летом 1940 г. историк- медиевист и партизан Марк Блок написал эссе «Странное поражение». По его мнению, корни трагедии стоит искать во внутренних пороках французского руководства и общества. Однако отражение французов 1930-х гг. в зеркале Блока удивительно напоминает нынешнюю Францию, вызывая не только недоумение, но и опасения за будущее. Истории порой свойственна жестокая ирония. В то время как прах Марка Блока, великого интеллектуала и участника Сопротивления, только что захоронили в Пантеоне, трагедия, которую он описывал в книге «Странное поражение», кажется, повторяется на наших глазах. После разгрома Рейхом французской армии за несколько недель Блок говорил о «самом ужасном крахе в нашей истории». Но разве не стоим мы сегодня перед ещё более страшным крахом?

Мы чувствуем непреодолимое движение к войне. Оно началось в густом тумане, в котором смешались иррациональная угроза, истерические заклинания, догматизм, цензура и страх, которыми через фразы и намёки буквально сочится каждая публичная речь. Франция должна готовиться, говорят нам, потерять своих детей или заплатить кровью.
Если 1930-е гг. несли на себе печать пацифизма израненного народа, так и не оправившегося после путешествия «на край ночи» в 1914 г., теперь нашими элитами, похоже, овладела военная лихорадка. Но за противоположными чувствами просматривается та же роковая беспечность. Блок говорил о «грубом оптимизме» - так он характеризовал презрение лидеров, отдающих мир и будущее собственного народа на произвол судьбы. И поражает контраст между узостью их взглядов и стихийной силой, которую они высвобождают, раз за разом отказываясь от нашего суверенитета. Те, для кого политика не столько призвание, сколько искусство жить, а честь - всего лишь гонка за почестями, не являются голосом Франции. Они довольствуются тем, что присоединяются к шуму решений, принятых где-то в другом месте.   Как далеки те времена, когда они отказывались от войны в Ираке... Сегодня, особенно после возвращения в Белый дом Дональда Трампа, пришла пора слепого подражания: стоит ли напоминать об унижениях в Овальном кабинете - будь то в феврале или в августе 2025 года? Европа, когда-то доминировавшая в мире, сегодня предстаёт в образе вечных школьников, которые жадно прислушиваются к учителю и с тревогой высматривают его одобрительную улыбку либо нахмуренные брови.  

В Анкаре - лидеры в поисках покровителя

Именно это, кстати, и произошло на саммите НАТО в Анкаре. Едва сойдя с самолёта, Трамп не преминул отчитать европейских коллег за недостаточную активность в отношении Ирана. «Могли бы и лучше», - подумал он, вздыхая, прежде чем прямо заявить, что, если бы не дружба с Эрдоганом, он и вовсе бы не приехал. Между делом, Трамп похвалил Мелони, отметив, что она «пожалуй, хороший человек», после того как раскритиковал её политику. В другой раз посмеялся над её настойчивым желанием сфотографироваться с ним во время саммита «Большой семёрки» в Эвиане, что она сама категорически опровергла. Неужели «Мадонна Рима» - поклонница Трампа? Как и в пьесе её соотечественника Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» (1921), европейские элиты вынуждены играть роль, которую им отводит американский президент. Это мечта для того, чьи остроты и талант балагура задают ритм всей дипломатии, создавая и разрушая репутации в своих постах в социальной сети Truth Social или описывая титанические сражения, как, например, в Иране.
«НАТО ждут необратимые изменения»
Дженнифер Кавана
Трамп рассматривает НАТО как инструмент проецирования американской мощи и обеспечения доминирования США, тогда как для Европы НАТО - гарант собственной безопасности. Итоговое заявление саммита НАТО в Анкаре подчёркивает единство, но на более глубоком уровне НАТО претерпела фундаментальные изменения, и пути назад уже нет.
Подробнее
Следует отметить, что убогая роль статистов на международной арене - по сути, всё, что осталось у европейских лидеров, сталкивающихся с сильной внутренней оппозицией. Рейтинг Мелони резко упал с 57 процентов на начальном этапе до 35 процентов в июне, а в мае она потерпела сокрушительное поражение на референдуме по вопросам судебной системы. Макрон переживает небольшой подъём популярности до 33 процентов одобрения (эффект саммита в Эвиане?) после того, как в течение нескольких месяцев его рейтинг не превышал 20 процентов. Мерц стал самым непопулярным канцлером в истории ФРГ: ему доверяют лишь 17 процентов немцев. Что же касается британца Кира Стармера, объявившего о своей отставке 22 июня, согласно недавнему опросу, только 19 процентов соотечественников будут сожалеть об этом. Не имея поддержки у себя на родине, «отличники» этой печальной «школы юных фанатов» ищут легитимность у американского «папочки», если пользоваться выражением Марка Рютте, который упорно придерживается воинственной позиции перед лицом вымышленной российской угрозы. Будучи большими русофобами, чем ЦРУ в разгаре холодной войны, они, несомненно, ожидают, что их воинственный порыв против Москвы будет поощрён. Но зря. Трамп не проявляет интереса к Европе, предпочитая обращать внимание на Тихий океан и Ближний Восток. Когда хозяин Белого дома с дрожью в голосе заявляет в Анкаре, что в зале «много любви», он умудряется заверить своих будущих бывших подопечных в благосклонности к ним, одновременно фактически демонстрируя своё отстранение, оставляя слушателей ошеломлёнными в вихре когнитивного диссонанса. С другой стороны, американский президент никогда не упустит выгодную сделку, и Турция предложила ему сочный контракт, как раз такой, какой он любит: более 50 млрд евро на закупки оборонной продукции, в основном в пользу американских компаний ( Lockheed Martin , IT -консалтинговая фирма Accenture , производитель ракет «Томагавк» Raytheon , производитель дронов Northrop Grumman - это лишь некоторые из них). Кроме того, в руках США останется командование штаба НАТО в Европе ( SHAPE ). «Европа будет платить гораздо больше, и это будет вашей победой», - заверяет Рютте Трампа. В то же время генерал Гомар, депутат Европарламента, в своём посте в LinkedIn от 23 июля говорит, что «нас надули по полной». Трудно с ними не согласиться. Лишённые какой-либо стратегической инициативы и вынужденные просто доставать чековую книжку, некогда великие европейские державы к тому же оказываются втянутыми в механизмы широкомасштабной милитаризации, усугубляющие утрату их суверенитета и риски эскалации, выходящей из-под контроля. Итак, теперь мы связаны между собой через NATO Front Door Industry и NATO Engine - два инструмента, представленных в Анкаре и направленных на то, чтобы «превратить 5 процентов ВВП, инвестируемых в оборону, в оперативный потенциал и ускорить промышленное производство».
В последнее время все только и говорят о распределении бремени, однако европейцам только что предписали разделить его... между собой. Что касается стратегической автономии Европы, то характер заказов, в которых в основном задействованы американские оборонные компании, показывает, что в этих механизмах нет ни автономии, ни стратегии.
 На фоне этого опасного вихря событий обращает на себя внимание осторожная позиция венгров и словаков. Они прекрасно осознают, что в случае конфронтации с Россией именно их страны окажутся на передовой. Даже Варшава, которая обычно не упускает случая выступить против России, дистанцировалась от общеевропейской позиции. 20 июня президент Польши лишил своего украинского коллегу почётной награды после того, как тот назвал один из батальонов ВСУ в честь УПА - Украинской повстанческой армии, ответственной за убийство ста тысяч поляков во время Второй мировой войны. Кроме того, 14 июля произошёл первый случай отступничества: речь идёт о Болгарии, новый премьер-министр объявил из Парижа, что «коалиция желающих - не место для Болгарии», и подчеркнул, что «решение [украинского] конфликта заключается не в его затягивании военными средствами, а в проведении решительной дипломатической миссии». Этот отказ, прозвучавший буквально на следующий день после встречи, которая должна была укрепить единство союзников против России, показывает, в сколь плачевном состоянии находится та самая коалиция. 15 июля из Страсбурга словацкий депутат Европарламента Любош Блага резко критиковал фашистские наклонности и коррупцию киевского режима, требуя мирных переговоров вместо разжигания эскалации. Но давайте на мгновение оставим в стороне эти недавние проявления европейской беспомощности и остановимся на уроках, которые завещал нам Марк Блок.  

Европа - «огромная зона слабости»

В обличительном эссе, направленном против довоенной Франции, Марк Блок перечисляет причины «странного поражения». Прочитав книгу, мы понимаем, что поражение было не столько странным, сколько логичным. Историк Клод Кетель называет его «непростительным» [1] . Отметим, кстати, что мысли Блока разделяет и другой великий свидетель той эпохи - генерал Андре Бофр. Именно он называет Европу «огромной зоной слабости» [2] . Больше всего поражает и, надо сказать, вызывает леденящий ужас то, насколько точно их выводы отражают ситуацию в современной Франции и Европе. В обвинительной речи Блок возлагает ответственность на «всё французское общество», слишком пацифистское, слишком раздробленное и скорее индивидуалистичное, чем патриотичное. И никто не остаётся в стороне, даже сам автор, который упрекает себя и своих коллег-учёных в том, что они не способствовали формированию коллективного осознания угрозы: «Мы знали, что однажды Германия поднимет голову  <…> , мы знали и позволили этому случиться». Ответственность лежит также на рабочих и профсоюзах; «мы не работали достаточно» перед лицом надвигающейся немецкой угрозы, сожалеет он, упоминая победу Народного фронта в 1936 году. По мнению историка, приоритет следовало отдать мобилизации и производству средств национальной обороны, а не социальным реформам, таким как оплачиваемый отпуск. Бофр тоже видит в 1930-х гг. Францию, которая «хотела жить счастливо и без забот», что само по себе не является злом, но становится роковым выбором перед лицом опасности. Блок воссоздаёт атмосферу ужаса, в которую погрузилась буржуазия после победы немцев; не из-за рисков, которые она создавала для безопасности страны, а, гораздо прозаичнее, из-за угрозы, которую буржуа увидели для своих прибылей и социального статуса.
Европейские «чётки для нервных»
Григорий -ерщиков
Либо национальные страхи, отягощённые историческим грузом и политическим популизмом, приведут к хаосу и упадку, либо они же вынудят Европу к новому, более прагматичному, хотя и болезненному, переосмыслению роли в мире.
Подробнее
Политическая и военная элита, парализованная «административной заскорузлостью», межличностными распрями или интригами в ведомствах, также признана виновной в том, что Блок называет «великой катастрофой 1940 года». «Французской армии не существовало, - считает он, - но в армии было несколько частных льготных сфер». Что же касается политических партий, то «будучи пленниками догм, которые они сами считали устаревшими, и программ, от реализации которых они отказались <…> , они служили трамплином для ловких политиков, которые вытесняли друг друга с вершин власти». Блок также подвергает резкой критике геронтократический характер Франции 1930-х гг., вынужденной вести «войну стариков или отличников». Бофр говорит об этом же, упоминая «ядовитые плоды победы» и «школу победителей 1918 г.», которую он противопоставляет дальновидности немцев. По мнению Блока, «славный опыт военачальников прочно укоренился в их сознании», заставляя верить, что методы Первой мировой войны будут достаточны для победы во Второй, и забыть о том, что «война могла длиться не четыре года». Историк холодно заключает: «Французы в 1940 г. повторяли войну 1914-1918 годов. Немцы вели войну 1940 года». Наконец, помимо ошибок в стратегии и командовании, Блок осуждает интеллектуальное поражение. «Мы не сумели осмыслить эту войну <…> , мы отставали в своих размышлениях <…> . Настал час расплаты. Редко когда непонимание каралось так сурово». Он неумолимо указывает на «умственный склероз, лень в стремлении к знаниям, отсутствие любознательности, веру в неподвижность и в то, что уже сделано». Он сожалеет, что «мы слишком привыкли довольствоваться неполными знаниями и недостаточно ясными идеями». Отягчающим обстоятельством Блок считает то, что пресса, «чисто информационная, на самом деле служила скрытым, зачастую гнусным, а порой и чуждым нашей стране интересам». Читатель 2026 г., как мы уже говорили, не может не быть потрясён актуальностью картины, нарисованной 86 лет назад. Будь то беззаботное, гедонистическое общественное мнение или общество, слишком занятое тем, чтобы свести концы с концами; либо СМИ, подчиняющиеся властям или частным интересам, единодушные в предвзятом освещении конфликта на Украине. Например, каждый день можно наблюдать практически полное отрицание коррупции киевского режима или мирных предложений, исходящих из Москвы. Это не просто «неполные сведения» - я ежедневно сталкиваюсь с категоричными и невежественными заявлениями о так называемых намерениях России («Россия не терпит самого существования украинского государства», хотя на самом деле именно отсутствие у него нейтрального статуса вызывает у Москвы озабоченность), бесстыдном отрицании исторических фактов - будь то Киевская Русь, колыбель русского государства в IX веке, или нацистские коллаборационисты на Украине во время Второй мировой. К счастью, реальность порой сама берётся исправить эти эксцессы. Так, официальное чествование Ярослава Хунки за его участие в боях против Красной армии, состоявшееся в сентябре 2023 г. в канадском парламенте, обернулось международным скандалом, поскольку Хунки оказался бывшим нацистским офицером. Несмотря на так называемое «европейское стратегическое пробуждение», объявленное с большой помпой 14 июля этого года, мы наблюдаем ту же «интеллектуальную летаргию правящих классов», которую Блок осуждал в 1940 году. На этот раз вместо нацистской угрозы, которую тогда пытались игнорировать, выступает опасность, исходящая от исламистов; а «способностью вселять ужас», который во времена Блока несли воздушные налёты, теперь обладают террористические акции. Как и в 1940 г., когда «не существовало настоящего тыла, поскольку бомбардировки съедали расстояния», в наши дни ни один квадратный метр территории больше не защищён ни от нападения с ножом, ни от безумного водителя грузовика, сбивающего прохожих. И, как сетовал Блок, враг «уже ближе, чем у наших ворот», а политические свары и бездействие продолжаются. Пустые разговоры заменяют всё. Не проходит и месяца, а то и недели, чтобы Сенат или какое-нибудь другое почтенное учреждение не организовало форум, посвящённый «угрозам со всех сторон». Профессиональные эксперты с серьёзными лицами и пронзительным взглядом Терминатора рассуждают, конечно же, о России, Китае, об отказе Соединённых Штатов защищать Европу, о космической гонке, об искусственном интеллекте и кибербезопасности… Всё это увлекательно и замечательно, но почти никто не говорит о самой серьёзной угрозе - реальной, а не виртуальной, - со стороны тех, кто насилует и убивает наших соотечественников на нашей собственной земле.
Мы размахиваем флагами, объявляя о новом авианосце, так называемом «продвинутом» ядерном сдерживании, воздушных патрулях и новейших дронах, но что эта бесполезная армада сможет противопоставить назревающей гражданской распре? Готовиться нужно к городской партизанской войне (и, увы, не только городской), и именно тех, кто заявляет о намерении лишить Францию французского характера, необходимо нейтрализовать и изгнать, а не делать вид, что ничего не слышишь.
Наш стратегический подход снова во многих отношениях напоминает действия Генерального штаба в 1930-е гг., который категорически отвергал наступательную стратегию и не видел будущего ни у самолётов, ни у танков. Мы знаем, чем это закончилось. Лишь единицы смельчаков предвидят то, что кажется немыслимым, - например, антрополог, специалист по радикальному исламу Флоренс Бержо-Блэклер, которую очерняют, устраняют из крупных СМИ и которой приходится пользоваться полицейской охраной. Её выступления регулярно отменяются чиновниками, опасающимися, что их обвинят в фашизме или в разжигании ненависти. Во Франции 2026 г. предпочитают поддерживать иллюзию мирного сосуществования в обществе (от фр. vivre ensemble , букв. «жить вместе»!), а не говорить о террористической угрозе. Пацифисты 1930-х гг. преуменьшали нацистскую угрозу («Никто на нас не нападает», - уверяли они, как напоминает Блок) точно так же, как в 2026 г. проповедники терпимости отказываются видеть исламистскую опасность. Как говорит Бофр, именно в марте 1936 г., во время ремилитаризации Рейнской области, «мы поставили на карту свою судьбу». Тогда Лондон не отреагировал, а Париж ограничился обращением в Лигу Наций. Такую же преступную апатию мы наблюдаем и сегодня: спустя десять лет после отвратительного убийства отца Хамеля [3] кроме «белых маршей» и сентиментальных речей ничего не сделано. Его окровавленная белая ряса, выставленная несколько дней назад в память о трагической годовщине, символизирует как поражение государства, так и мрачное предзнаменование. Стоит ли вернуться к нашей геронтократии, унаследованной от Третьей Республики и ставшей предметом критики в книге «Странное поражение»? Начнём с самого президента, который, несмотря на молодой возраст и внешний вид энергичного руководителя, является воплощением правления тех «стариков и отличников», которых так критиковал Блок. Гениальный выпускник Национальной школы администрации, «Моцарт финансов», стал точной копией своих учителей. Кстати, это и есть главная причина, по которой за него проголосовало столько пенсионеров: он такой же, как они! Всё в нём отсылает к предыдущему поколению - тому, которое пришло к власти в 1980-е гг., когда он ещё играл в шарики на школьной площадке. Он такой же, как те, кто привёл его к власти (Жак Аттали, Ален Мэнк и Франсуа Олланд) - от левых ценностей времён Миттерана вплоть до его вкусов: фестиваль афро-музыки в стиле 1980-х гг., очки из фильма «Лучший стрелок» ( Top Gun , 1986) и даже хиты Джонни Холлидэя, в любви к которым он признался во время предвыборной кампании-2017. Но прошло уже сорок лет, и мир с тех пор сильно изменился. Однако это сравнение имеет одно «но». Блок говорил, что «принадлежит к поколению с нечистой совестью». Кажется, эта проблема чудесным образом обходит стороной наших нынешних лидеров, хотя именно они сыграли активную роль в разрушении страны и появлении угрожающих ей зачатков гражданской войны.
Коллективное сдерживание на французский лад
Алексей Чихачёв
В начале марта президент Франции Эммануэль Макрон выступил на базе стратегических подлодок Иль-Лонг с речью о национальной ядерной доктрине. Главная мысль: Париж готов подключать европейских союзников (уже, как минимум, восемь стран) к своей системе сдерживания в условиях, когда спектр угроз расширяется, а американские гарантии ненадёжны.
Подробнее
Но здесь не стоит забывать о президенте Трампе и его команде. В последние месяцы лидеры движения MAGA , сделавшие своими лозунгами национальный суверенитет и гордость, не раз напоминали европейским лидерам об их промахах. Таким парадоксальным образом они присоединяются к резкой критике Марка Блока, высказанной почти столетие назад.  

Трамп - скорбящий наблюдатель за дрейфующей Европой

Будь то в Анкаре или где-то ещё, Трамп наслаждается собой и эффектом, который его поведение производит на смущённых европейских лидеров. Тем не менее он обеспокоен судьбой Старого Континента. В недавних выступлениях на международных форумах он сам, Джей Ди Вэнс и Марко Рубио не уставали сетовать на явный упадок Европы, наблюдаемый с момента распада Советского Союза. Решения 1980-х гг., безусловно, отличались от решений 1930-х. В предвоенный период на первом месте стояли мир и социальный прогресс, тогда как нынешние политики взяли курс на глобализацию, которая предполагает общество досуга, свободное передвижение людей (массовая иммиграция) и товаров (деиндустриализация и импорт), финансируемые за счёт бездонного государственного долга. Но разве это не одно и то же? Выбор по-прежнему делается в пользу беззаботности и демагогии вместо трезвого мышления и усилий. Так называемые дивиденды от воображаемого «вечного мира» предпочтительнее доблестного укрепления мира с помощью вооружённых сил - того самого «мира посредством силы», который продвигал Трамп в речи о положении в стране в феврале текущего года. Кстати, эта концепция заимствована у Генри Киссинджера, который знал не понаслышке, о чём говорил, поскольку сам в пятнадцать лет бежал от гитлеровской угрозы.
Американский президент - прежде всего бизнесмен, а значит, по сути, прагматик и либерал. Поэтому зрелище падшей и скованной регулированием Европы не может его не шокировать.
Будь то в Давосе или Мюнхене, все три американских лидера поочередно подвергли резкой критике пагубные последствия глобалистской иллюзии. Совершив разворот на 180 градусов по сравнению с риторикой, которой Вашингтон придерживался на протяжении 35 лет, Рубио заявил в феврале этого года на Мюнхенской конференции, что «эйфория, вызванная распадом СССР, привела нас к опасной иллюзии, будто торговые связи сами по себе заменят нацию, а правила мирового порядка займут место национальных интересов в мире без границ, населённом гражданами всего мира; это была безумная идея <…> , игнорирующая человеческую природу и пять тысяч лет истории», - язвительно заметил госсекретарь США. Говоря о массовой иммиграции, он без колебаний назвал её «угрозой выживанию нашей цивилизации». Месяцем ранее в Давосе Трамп осуждал «провал западной модели»: «колоссальный долг, массовая иммиграция, бесконечный импорт», к тому же лидеры сами способствуют деиндустриализации своих стран. «Они отвернулись от всего того, что делает нацию богатой, могущественной и сильной», - сетовал американский президент. Он выразил озабоченность последствиями этой политики, ведущей к физическому исчезновению Европы, сопровождающемуся падением рождаемости и трансформацией её привычного облика. «Некоторые места в Европе стали совершенно неузнаваемыми», - с волнением добавил Трамп. Что касается Стратегии национальной безопасности ноября 2025 г., в ней содержалось предупреждение, что, вероятно, «уже через несколько десятилетий население некоторых стран-членов НАТО будет в большинстве своём состоять из неевропейцев». Вэнс в знаменитой мюнхенской речи, произнесённой в 2025 г., акцентирует внимание на моральном и духовном упадке Европы, сожалея о её «отказе от своих основополагающих ценностей». Он без разбора осуждает ограничения свободы слова, цензуру и полицейские рейды в связи с комментариями в интернете. Эта тенденция, к сожалению, кажется, усиливается. 8 июля французский Сенат опубликовал доклад, направленный против дезинформации в цифровом пространстве и так называемого «внутреннего вмешательства», то есть диссидентства, как в «золотую эпоху» Брежнева. Эта мера иллюстрирует отказ правителей, на который также указал Вэнс, учитывать мнение своих граждан, особенно в вопросах иммиграции: «Вы боитесь своих избирателей, их опасения не имеют никакого значения», - обвиняет вице-президент США. А Трамп добавляет: «-апад не может массово ввозить чужие культуры <…> . Лидеры не понимают, что происходит, а те, кто понимает, ничего не делают». В этой связи можно отметить его трезвый взгляд на ситуацию 31 июля, когда он назвал высадку в Сеуте (испанская территория) шестидесяти тысяч марокканцев «катастрофой» и «вторжением»; в то время как Макрон призвал к «солидарности» и вяло объявил об «усилении контроля» (которого, кстати, и не было из-за Шенгенского соглашения). И, в то время как 22 европейских лидера бьют тревогу, собираясь на экстренное заседание, чтобы найти выход из этого миграционного кризиса, Париж остаётся в стороне.
Фата-моргана Макрона: насколько сильна и независима Европа?
Наталия Руткевич
Ставка Макрона и его единомышленников - превратить конфликт на Украине в инструмент объединения Европы - может провалиться, и в конце концов всё это приведёт не к консолидации, а к ещё большему внутриевропейскому расколу. Особенно с учётом влияния новой американской администрации, которую открыто поддерживают в ряде европейских столиц.
Подробнее
Тот же поразительный контраст между речами американского лидера и Макрона прослеживается в Давосе. Трамп, выступающий против иммиграции и за доступ к собственности - «основу нашей американской мечты», - у нас автоматически был бы назван популистом. Макрон, отрешённый от реальности и весьма политкорректный, говорит только о глобальных вызовах и искусственном интеллекте. Можно подумать, что реальный народ не входит в круг забот французского президента. Таким образом, он подтверждает безапелляционный вердикт Блока: «Всё дальше удаляясь от народа, в душу которого она отказывалась проникнуть, чтобы сопереживать его подлинным душевным порывам, буржуазия отдалялась <…> от самой Франции <…> . Этот народ, из которого она вышла <…> , отвыкшая от каких-либо попыток человеческого анализа, чтобы попытаться его понять, она предпочла осудить».  

Коалиция поджигателей

Таким образом, именно эту раздробленную, обременённую долгами и усомнившуюся в себе Европу её лидеры медленно, но верно ведут к войне. Французские власти не ограничиваются поставками оружия и разведывательной информации Украине, становясь тем самым де-факто союзниками в войне или, по крайней мере, вовлекаясь в конфликт. Они постоянно наращивают провокации в адрес России. В феврале 2024 г. французский президент сказал, что «не исключает отправки войск на Украину», вызвав в Москве тревогу и отторжение. В октябре 2025 г. начальник Генерального штаба Фабьен Мандон заявил: мол, он «знает» по так называемым «его сведениям», что Кремль «готовится к 2030 г. противостоять нашим странам». Во время встречи в Анкоридже прошлым летом Эммануэль Макрон, по всей видимости, обидевшись, что его туда не пригласили, призвал «сохранять давление на Россию», которая, по его словам, является «людоедом у наших ворот». Стоит отметить, что эта карикатура на русского людоеда, пожирающего Европу, восходит к временам большевистской революции, что не свидетельствует об избытке воображения в Елисейском дворце. Вдруг проявив телепатические способности, Макрон к тому же обвиняет Путина в том, что тот «не хочет мира» и имеет «склонность не выполнять свои обязательства». Естественно, Великобритания, Германия и Польша присоединяются к этому хору нападок и регулярно предупреждают о неминуемости российского нападения на одну из стран НАТО, чтобы держать свои народы в постоянном страхе. Отдавая предпочтение эскалации конфликта, а не поиску путей к миру, главы европейских государств неустанно саботируют все попытки дипломатического урегулирования. Прежде всего следует упомянуть их молчаливое согласие с указом -еленского от 30 сентября 2022 г., запрещающим любые переговоры с Россией и призывающим к перевооружению Украины. В ноябре 2025 г. после встречи в Анкоридже американцы предложили план из 28 пунктов, составленный в координации с российской стороной, которая считала, что «её позиция [в нём] была действительно учтена». Это было дипломатическим подвигом и давало настоящую надежду: план предусматривал прекращение расширения НАТО, сокращение украинской армии, проект восстановления Украины, частично финансируемый за счёт замороженных российских активов, а также соглашение о ненападении. В территориальном плане Крым, Донецкая и Луганская области были бы де-факто признаны российскими, в то время как Херсонская и -апорожская области остались бы в пределах линии соприкосновения с созданием демилитаризованной буферной зоны на части территории Донецкой области. Однако Жан-Ноэль Барро из Брюсселя отверг этот шанс на мир, отмахнувшись от него и расценив его как «капитуляцию Киева». Такое упрямство просто преступно: сколько жизней - как украинских, так и российских - можно было бы спасти, будь этот план принят? Десятки, а то и сотни тысяч сыновей, отцов на фронте, а также гражданских лиц, детей и стариков, ставших жертвами бомбардировок, - именно их тогда обрекли на смерть безответственные европейцы. Такое поведение показывает, что, вопреки утверждениям Макрона, именно европейские лидеры не хотят мира. Он лишил бы их смысла существования, который на протяжении восьмидесяти лет заключается в экспорте демократии посредством борьбы с Россией, представляемой как авторитарная и кровожадная держава.
В тот миг, когда будет найден компромисс с Киевом и сформируется новая европейская архитектура безопасности, уравновешенная Россией, демонстрирующей мощь в соответствии со своей мирной и уникальной моделью «государства-цивилизации», горизонт Брюсселя рухнет. Его лидеры столкнутся с раздором, страданиями и ненавистью, которые их глобалистские прихоти вызвали у них дома.
 Кроме того, категорический отказ от любого дипломатического урегулирования ради официальной «поддержки Украины» является проявлением невыносимого лицемерия. Поддерживать народ - не значит устраивать его фактический геноцид в войне, которую он не может выиграть, и не значит предпринимать действия, разрушающие то, что осталось от его экономики. Именно к этому приводят удары украинских войск в глубине российской территории, наносимые с лета этого года, которые были бы невозможны без спутниковых данных, предоставляемых французами и британцами. В ответ российский флот полностью перекрыл доступ к украинским портам на Чёрном море. Последними эпизодами стали удар 19 июля тремя российскими ракетами по турецкому судну, перевозившему украинскую кукурузу, и затопление грузового судна в Одесском заливе 26 июля. По словам аналитика Максима Гопки из сельскохозяйственного делового клуба AgroPortal . ua , почти 90 процентов украинского сельскохозяйственного экспорта осуществляется морским транспортом. Таким образом, косвенно так называемая европейская «помощь» оказывает разрушительное воздействие на экономику Украины. Но губительные последствия этой «дипломатии хаоса» простираются гораздо дальше. Подпитывая эскалацию конфликта и один за другим переступая «красные линии» Москвы, европейские лидеры ведут к гибели саму Европу. В этом отношении Дмитрий Песков прав, говоря о «коалиции подстрекателей войны». Ведь это действительно коалиция бездумных поджигателей, так как современная Европа с её «бонсай-армиями», которые эти же политики и создали постоянными сокращениями бюджетов последние тридцать лет, физически не способна противостоять боеспособной и уже закалённой в боях армии, какой является российская. И поспешное перевооружение, свидетелями которого мы являемся, даже если его удастся профинансировать, ни в коем случае не позволит этого сделать - ни сейчас, ни в 2030 году.
Троянский конь из Франции
Виктор Таки
Предлагаемых французским президентом «миротворцев» на Украине можно сравнить со знаменитым троянским конём - в том смысле, что он должен привести за собой основное (американское) войско. Причём изобрётший его хитроумный Одиссей-Макрон пытается в данном случае обмануть сразу и «греков» (то есть администрацию Трампа) и «троянцев» (то есть российское руководство).
Подробнее
Таким образом, безответственные европейцы запускают безумный и роковой механизм, прибегая к военным парадам, встречам, направленным на всё большее вооружение Киева, пренебрежительным заявлениям и отказу от любых переговоров. К тому же весьма самонадеянно рассчитывать на безграничное терпение Кремля. Пределы существуют, и до их превышения остаётся всего волосок. Путин, безусловно, испытывает отвращение к смутным временам: большевистская революция, война и, совсем недавно, «лихие девяностые» навсегда запечатлелись в российском подсознании как кошмар, которого следует избегать любой ценой. Кроме того, как настоящий дзюдоист, он всегда стремится - и внутри страны, и на международной арене - найти некую форму баланса. Но неоднократные посягательства на неприкосновенность российской территории, сопровождающиеся жертвами среди гражданского населения (что было немыслимо во время холодной войны), являются для него недопустимым оскорблением. Европейцы, которые пытаются «пощекотать медведя в его берлоге», поступают крайне опрометчиво. Им следует помнить, что соразмерный, но непреодолимый ответ России технически возможен и он непременно последует. Некоторые европейские предприятия по производству дронов, предназначенных для Украины, уже обозначены Москвой в качестве потенциальных целей. И, вопреки циничным расчётам европейских лидеров, в случае российского удара США не применят статью 5 и не окажут им военную поддержку для нанесения ответного удара. Если Прибалтика, Польша, Германия зайдут слишком далеко в эскалации конфликта, то, как и Грузия в 2008 г., подвергнутся ответным мерам со стороны России и им придётся признать это унижение перед всем миром и перед историей. Это положит конец НАТО. Таким образом, неустанно подталкивая к конфронтации и отказываясь вести переговоры с Москвой, Европейский союз лишь откладывает своё поражение до момента краха украинского фронта. В краткосрочной или среднесрочной перспективе это неизбежно, учитывая географическую, экономическую и демографическую мощь России, которую ни одна страна НАТО никогда не сможет компенсировать.  

Europa delenda est

Разрушительную политику наших руководителей необходимо срочно остановить. Долг, угроза безопасности, высасывание жизненных сил технократическими и раздутыми государствами, к чему добавляется принудительное движение к войне, не могут не привести к апокалипсису. По сравнению с этим мы даже начнём сожалеть о поражении 1940 г., от которого нам удалось оправиться ценой огромных жертв.
Сегодня ситуация гораздо серьёзнее. Европе грозит исчезновение. Она больше не доминирует в мире. Крупные державы, начиная с триады «США - Китай - Россия», значительно укрепились. Критическая масса их территории, населения и экономической мощи потенциально, а во многом уже и реально, значительно превосходит нашу.
И если мы будем растрачивать наши силы и ресурсы в бессмысленной военной лихорадке, как это делал Наполеон два века назад, вполне возможно, что новые хозяева мира договорятся за наш счёт на следующем Венском конгрессе. Однако тщетно искать такие фигуры, как Талейран и Александр I, способные предотвратить расчленение Европы, как это удалось сделать в 1815 году. Мы видели это на примере администрации Трампа, но то же самое касается и Си, и Путина: все трое презирают нашу надменность, бюрократический и интеллектуальный консерватизм, которым хвалятся лишь недостойные элиты, но, прежде всего, они презирают нашу слабость. Хуже того, мы делаем вид, что не замечаем этого, как «голый король» из сказки, который обманывает только самого себя. Напротив, они с интересом наблюдают за националистической активностью Германии и Турции. Очевидно, что униженные в XX веке страны полны решимости взять реванш. Так, нельзя игнорировать нескрываемые амбиции Берлина по восстановлению военной мощи, которые прекрасно обобщены в феврале этого года в статье под заголовком «Следующий гегемон Европы. Опасности немецкой мощи». Следует отметить показательное отсутствие вопросительного знака [4] . Состоявшиеся 1 июля в Сенате слушания с участием Эрика Трапье, президента и генерального директора Dassault Aviation , а также его невероятный рассказ о SCAF не оставляют сомнений в намерениях Германии вытеснить Францию, чтобы установить собственное господство над Европой [5] . Чтобы понять текущую ситуацию, обратимся вновь к ещё одному трезво мыслящему обозревателю межвоенного периода - историку Жаку Бенвилю, который вскоре после окончания Первой мировой войны отмечал: «Если вопрос о Германии встал перед Францией, Европой, миром, то это потому, что Франция, Европа, мир <…> были преданы своими излюбленными идеями и доктринами» [6] , а именно так называемой «франко-германской парой». «Было тщетно ждать, что немецкий народ будет думать так же, как мы» [7] , - в конце концов разочарованно заключил Бенвиль. Мы начали наше беспристрастное переосмысление наследия Блока в Анкаре, и именно в Анкаре его завершаем. -а столетие «больной человек Европы» обрёл армию, вторую по величине в НАТО и первую на континенте. Какая великолепная месть истории! Эрдоган, любимый и избалованный придворный американского президента, как мы видели на саммите НАТО, когда были отменены санкции Конгресса 2020 г. и объявлены поставки F -35 , воспользовался возможностью, чтобы передать послание по-своему: каждая делегация получила в подарок револьвер калибра .357 Magnum с шестью патронами. Бельгийский дипломат Рауль Делькорд [8] интерпретирует этот жест как «восхваление героизма, мужественности, отваги <…> и, возможно, в сознании турецкого лидера - ассоциацию между славой и завоеванием». Он не исключает, что подарок выражает идею: «смысл имеет только вооружённый мир», или даже что «война неизбежна», считая, что «демократия - лучшее противоядие от войны». Удивительное утверждение гражданина страны, пережившей роковые последствия, о которых всем известно, всего лишь через шесть лет после демократического избрания Адольфа Гитлера…
Турция и «чёрные метки»
Иван Стародубцев
Понимает ли Анкара, что означают украинские удары по газопроводам и нефтяным танкерам в Чёрном море? Разумеется, понимает, и если сегодня речь об Ормузском проливе, то завтра она может зайти о Босфоре и Дарданеллах.
Подробнее
Для нас это недвусмысленное предупреждение: подобно дуэлянтам, получающим оружие перед боем, Эрдоган даёт понять членам НАТО, что им следует готовиться к противостоянию. Отметим, что год появления револьвера калибра .357 Magnum символичен: именно в 1934 г. Мустафа Кемаль получил прозвище Ататюрк, «Отец турок», за своё энергичное возрождение нации. Кроме того, выбор Анкары, где Ататюрк возглавил сопротивление европейским державам после унизительного Севрского договора 1920 г., также не случаен. Для Эрдогана величие европейцев - наследие XX века, которое изжило себя и теперь находится на грани исчезновения. Следуя этой реваншистской линии, президент Ильхам Алиев, близкий союзник Турции, предлагает лишить Францию её заморских владений; он действительно заявил 21 июля, что «в XXI веке больше невозможно удерживать в качестве колоний территории, расположенные на расстоянии десяти тысяч километров», и выразил надежду на «освобождение Новой Каледонии, Полинезии, Мартиники и Сен-Мартена». Следует помнить, что эти внешние нападки остались бы безрезультатными, если бы шаткими не были внутренние устои Европы. Именно в этом суть рассуждения Блока, и именно этот тезис выдвинул немецкий философ Эдмунд Гуссерль в лекции, прочитанной в Вене в 1935 г. [9] , которая стала его завещанием. По его мнению, «худшее, что может случиться с Европой, - это усталость». Под усталостью он подразумевает двойной кризис: во-первых , кризис, вызванный прогрессом технических наук, неспособных дать ответы на вопросы о смысле человеческого существования и способствующих росту экстремизма и нигилизма. Вторая форма этой усталости заключается в том, что Европа, утратив веру в свою духовную миссию, подвергается искушению погрузиться в варварство. В предисловии французский переводчик Жерар Гранель говорит о «своего рода переломе в Мире, который считал себя Миром». В ответ на этот глубокий экзистенциальный кризис, тягостную усталость, «опасность всех опасностей», Гуссерль проповедует интеллектуальную борьбу посредством «внутренней жизни» и духовного обновления. Бенвиль, современник Гуссерля и Блока, также предупреждал об опасностях, грозящих уставшей Европе: «Борьба за революцию и империю оставила Францию измождённой, в конечном итоге разгромленной и ограбленной, но увенчанной военной славой и опьянённой этой славой» [10] . Это наблюдение, сделанное в 1918 г., оставалось верным и во Франции 1930-х гг., во времена «Странного поражения». Оно тем более верно сегодня, после «славного тридцатилетия» Франции, строившей современную державу под влиянием де Голля, за которым последовало ещё одно тридцатилетие опьяняющей, но изнурительной глобализации. И Бенвиль продолжает: «Французы развлекались, как боги. Вот почему, далеко не питая злобы к Наполеону, они так долго поклонялись ему. В отсутствие другой империи он завещал им империю воображения». Итак, остаётся надеяться, что сегодняшние Франция и Европа в конце концов откажутся от империи глобалистского воображения и от своих воинственных иллюзий, унаследованных от Наполеона, чтобы вернуться к политике державы, проникнутой трезвостью и терпением, руководствующейся своими национальными интересами и стремлением к миру как высшему благу.   * * * С появлением многополярного мира, в котором Европа выглядит уставшей, а Китай - бодрым, мы становимся свидетелями того «своего рода перелома в Мире, который считал себя Миром», о котором говорил переводчик Гуссерля.
В условиях этого перелома, когда Франция, напоминающая Рим при Нероне, охвачена пламенем, трезвая оценка ситуации важна как никогда, чтобы не ввязаться в бессмысленную войну против России - бесполезную и заранее обречённую на поражение. С другой стороны, исламистский терроризм требует от нас бдительности и срочной мобилизации всех наших ресурсов для искоренения этой смертельной угрозы.
 Несмотря на тревожную картину, представленное здесь размышление о нашем странном поражении не проповедует пораженчество. Совсем наоборот. Это размышление, проникнутое надеждой на «эпохи, более хребетные и менее павшие в немилость, чем наша» [11] , представляет собой призыв к осознанию ради спасения страны и мира в Европе. Поэтому давайте не будем довольствоваться лишь перезахоронением этого великого участника Сопротивления в Пантеон среди героев Франции, но прислушаемся к его урокам, даже если - и особенно если - они суровы.
Le Diplomate. Media
Автор: Рафаэль Оклер, преподаватель Католического института Вандеи (ICES), сотрудник исследовательского центра ICES, профессор-русист и специалист по холодной войне.
Геополитика и мировое время
Рафаэль Оклер
Если следовать формуле Броделя, наше время - время гладиаторов и вместе с тем Тридцатилетней войны. Два этих времени, каждое со своим ритмом, ведут нас от Ялтинской системы (двух-, а потом однополярной) к новому мировому порядку, который должен сложиться к 2040 году.
Подробнее
Исторический дух Европы и её коллективное воображение
Стефан Розес, Наталия Руткевич
Если бы институты Европы соответствовали её историческому духу, она могла бы вновь вернуть себе место в Истории и уравновесить внутри -апада американское мессианское сознание через идею Европы наций. Столетиями сталкиваясь с многообразием народов как внутри себя, так и за своими пределами, Европа и сегодня способна стать мостом между -ападом и цивилизациями Глобального Юга.
Подробнее

Тысяча километров стратегических интересов

Государство Марокко летом оказалось в топе новостей из-за прорыва десятков тысяч нелегальных мигрантов из этого королевства на территорию испанского города Сеута. Об этом говорили несколько недель. А вот другая информация прошла почти незамеченной большинством СМИ - новость о присвоении имени Дональда Трампа новой автотрассе, построенной в Марокко между городами Тизнит и Дахла. Её длина чуть больше тысячи километров, и она соединяет юг и север королевства, а по сути - Северную и -ападную Африку . Наверное, недостаточно сказать, что просто соединяет. Эта дорога объединяет выходящую к Европе Северную Африку со вчера ещё абсолютно другой и экономически менее развитой частью континента - -ападной Сахарой. Трасса, названная в честь нынешнего президента США, стала возможной только благодаря соответствующей резолюции ООН, которую Трамп поддержал во время своего первого президентского срока в 2020 г. и которая установила суверенитет Марокко над землями -ападной Сахары. Помимо основных фосфатных активов королевства некогда спорная территория -ападной Сахары, расположенная на юге, также богата полезными ископаемыми. И конкретно данный её участок с границей, протянувшейся более чем на две тысячи километров, богат фосфатами, которые стратегически важны как база для производства фосфорных удобрений, а они составляют незаменимый ресурс продовольственной безопасности многих стран. Не случайно фосфоритные месторождения разрабатываются там с 1971 года. Не вдаваясь в подробности мирового оборота фосфорных, калийных и азотных удобрений, стоит отметить, что именно фосфорные требуются для выращивания сельхозкультур, доминирующих в рационе питания стран Глобального Юга . И главными мировыми импортёрами фосфатных удобрений являются Бразилия и Индия. А также сами Соединённые Штаты.
Присоединив в 2020 г. через резолюцию ООН с одобрения и поддержки США территории крупных месторождений фосфоритов -ападной Сахары, королевство Марокко может обеспечить себе глобальное первенство в мире по объёмам запасов фосфатов, которые почти полностью пойдут на внешние рынки.
Добавим к этому, что бонусом для Соединённых Штатов ( Koch Industry ) стала половина крупнейшего марокканского производителя фосфатных удобрений OCP Group . Соответственно, приобретя суверенитет над спорной до того территорией, Марокко поделилось со Штатами влиянием на мировой продовольственный рынок. Что и было основой политического и экономического смысла тематической Резолюции ООН 2020 г. и строительства той самой трассы имени Трампа. В цепочке геополитической роли рынка фосфатных удобрений США получили рычаги стратегического влияния на Бразилию, Индию, Китай и Канаду. На Бразилию и Индию как на нетто-импортёров фосфатов, а на Китай и Канаду как на конкурентов по производству данного вида удобрений. Разведанные запасы фосфоритов в КНР, по некоторым оценкам, закончатся через пару десятилетий. И уже сегодня Китай производит наибольшую часть удобрений для своего национального сельского хозяйства, а не на экспорт. Примечательно, что Бразилия, Индия и Китай - основатели и крупнейшие участники объединения БРИКС , рост экономического влияния которого Вашингтон настораживает.  Поэтому фосфатный актив мирового уровня значимости изначально имеет геоэкономическое значение.
Возвращение Африки
Андрей Маслов
В современной Африке невозможно представить страну, которая осознанно стремилась бы стать частью чьей-то зоны влияния и заключить союз, ограничивающий её возможности развивать отношения с другими центрами силы.
Подробнее
Россия производит и экспортирует фосфорные удобрения за счёт собственных месторождений апатитов, но на ценообразование удобрений, безусловно, оказывает влияние и фоновая «марокканская» цена этой товарной группы на мировом рынке. Причина простая - до 70 процентов мировых запасов фосфоритов - это Марокко. На территориях -ападной Сахары, находящихся теперь под марокканским администрированием, добавим ещё и крупнейшее месторождение Бу-Краа и порт Эль-Аюн, расположенный, что примечательно, в северной части территории -ападной Сахары, то есть недалеко от рассматриваемой автотрассы. Новая трасса, названная в честь Трампа, ведёт напрямую к европейским границам и, соответственно, - к перерабатывающим и транспортным мощностям. И хотя европейские покупатели марокканских удобрений долго дискутировали по экологическим поводам, логистический выход к Средиземному морю позволит марокканским (а точнее - наполовину американским) производителям удобрений сделать Европе предложение, от которого ей будет сложно отказаться. Даже несмотря на позицию европейских партий с «зелёной повесткой» о том, что примеси кадмия и урана в марокканских фосфоритах не проходят по европейским стандартам в связи с их канцерогенностью. В мировой торговле есть термин «дипломатия удобрений». Не будем думать о рынке удобрений только как о рычаге шантажа, но продовольственная безопасность густонаселённых стран - не пустой звук. По данной причине Марокко и Соединённые Штаты, несомненно, наращивают свои позиции в сфере «дипломатии удобрений» и заодно, в качестве побочного продукта, наращивают влияние в очень непростой сфере - всей африканской логистике.
Американцы поступили и поступают всегда по откатанной ими схеме: некогда спорная и богатая территория - решение о суверенитете над ней у дружественной им страны - вхождение своим капиталом в национальные активы - рост инвестиционной привлекательности всей страны. Скоростной транспортный актив, трасса Тизнит-Дахла - тому подтверждение.
 Строительство новой трассы вдоль Атлантического побережья Марокко делает целесообразным формирование другой конфигурации портовых мощностей со строительством портов и грузовых терминалов. А поскольку моря и проливы Ближнего Востока перестали быть стабильными и крупнейшие мировые морские перевозчики стали ходить вдоль атлантического берега Африки, прослеживается необходимость и целесообразность наличия портов для обслуживания экспортных и транзитных потоков именно на западноафриканском побережье. Ну а трасса имени Трампа делает перевозки мультимодальными и способствующими развитию экономики всего макрорегиона. К фосфатам прибавим марокканские медные месторождения (медь - основное сырьё для производства кабелей и патронов), и марокканские проекты становятся очень важными в нынешнем мировом калейдоскопе сфер экономического и геополитического влияния. Ну а сама эта страна уже позиционирует себя как ключевого игрока в мировой добыче меди и в целом - в добывающей индустрии. Да и до США от Марокко дистанция через Атлантику не такая уж и большая. Автор: Михаил Берновский, специалист по торговой и таможенной политике.
Вместе вкуснее, или Перспективы коллективной продовольственной безопасности
Анастасия Лихачёва
Продовольственную безопасность хотелось бы обсуждать как проблему равноправного доступа к шведскому столу. Но пока приходится сконцентрироваться на том, кто займётся «кухней»: планированием меню, закупками, управлением запасами холодными зимами и засушливым летом. И делать это нужно по-новому, вместе. Потому что по-старому не получается.
Подробнее
Меркантилизм, победитель либерализма
Михаил Берновский
Субъект и инициатор жёсткого регулирования мировой торговли сегодня - США. Но если Штаты задают тон, следовательно, надо ожидать копирования той же линии и от других, что явно углубит конфликтность и риск её перерастания даже в военные противостояния. А где риски военных действий, там и расширение роли, и ужесточение воли государств, и твёрдый протекционизм как ресурс регулирующего воздействия на торговые отношения.
Подробнее

От стратегической зависимости к управляемой взаимозависимости: Армения и регионализация Южного Кавказа

Южный Кавказ формируется не как пространство устойчивой региональной интеграции, а как зона фрагментированной регионализации. Внешние и региональные акторы продвигают собственные, во многом несовпадающие модели связности - транспортной, энергетической, цифровой, торговой и политической. Поэтому вопрос будущего региона не сводится к открытию дорог, строительству линий электропередачи или газопроводов. Речь идёт о трансформации регионального порядка, в которой инфраструктура всё более становится инструментом влияния, а не экономическим ресурсом. В наибольшей степени это касается Армении, для которой новые проекты связности одновременно открывают возможности выхода из инфраструктурной замкнутости и создают риски новых форм зависимости. В условиях закрытых границ, ограниченных маршрутов, высокой зависимости от внешних рынков и отношений с соседями регионализация - вопрос стратегической устойчивости. Речь не только о том, сможет ли страна получить новые дороги , энергетические маршруты или финансирование, а о том, какое место она займёт в формирующейся региональной архитектуре: станет ли Армения субъектом новых проектов связности или останется объектом инфраструктурной конкуренции внешних и региональных сил. Это не выбор между Россией и -ападом. Такая постановка вопроса крайне упрощает дилемму.
Для малой страны, находящейся в сложной геополитической среде, региональная субъектность означает не замену одного центра зависимости другим, а способность распределять риски и не допускать превращение инфраструктуры в инструмент давления и принуждения.
В этом смысле вопрос о региональной субъектности Армении подводит к более широкой проблеме переосмысления армяно-российских отношений, о необходимости которой официально заявили и в Ереване и в Москве . Если для Еревана участие в новых проектах регионализации является способом снизить уязвимость и расширить пространство для манёвра, то для Москвы этот процесс ставит вопрос о сохранении своей роли и рычагов влияния в Армении и на Южном Кавказе в условиях меняющейся региональной среды. В этой связи ключевым становится не выбор между прежней зависимостью и разрывом, а способность обеих сторон адаптировать армяно-российские отношения к меняющейся региональной архитектуре Южного Кавказа.  

Регион без регионализации

Хотя Южный Кавказ принято называть регионом , это определение не столь очевидно, если понимать регион не только как географическое соседство, но и как пространство устойчивых политической и экономической взаимосвязи, а также взаимосвязи в области безопасности. В теории международных отношений различаются три понятия: регион, регионализм и регионализация. Регион - аналитическая категория, отражающая наличие устойчивых связей между государствами. Регионализм - это политический проект, предполагающий формирование институтов, механизмов сотрудничества и общей повестки. Регионализация - процесс усиления взаимосвязей и взаимозависимости внутри определённого пространства. Применительно к Южному Кавказу можно сказать, что он, безусловно, существует как географическое и аналитическое пространство. Региональность Южного Кавказа традиционно определялась не столько интегрированностью, сколько взаимосвязанностью уязвимостей: этнических конфликтов, спорных границ, инфраструктурной асимметрии, зависимости от внешних центров силы и конкуренции между ними. В этом смысле Южный Кавказ напоминает Ближний Восток, где регион существует прежде всего как система общих рисков, а не как сообщество устойчивого сотрудничества. Как политико-экономическая общность он остаётся слабо оформленным и фрагментированным. Вместо трёхсторонней модели сотрудничества между Арменией, Грузией и Азербайджаном на Южном Кавказе функционируют отдельные двусторонние связи, фрагменты транспортной и энергетической инфраструктуры, разнонаправленные внешнеполитические ориентации и различные представления о будущем регионального порядка. Наиболее слабым звеном регионализации было и остаётся армяно-азербайджанское направление , ограничивающее формирование полноценной региональной повестки.
«3+3» после Вашингтона: новый смысл
Армен Мартиросян
Для Москвы «3+3» при любом развитии событий остаётся одним из немногих инструментов системного присутствия на Южном Кавказе в условиях усиливающейся конкуренции с Турцией и -ападом. В обозримой перспективе формат «3+3» сохранится как консультативный «региональный клуб»: с регулярными встречами, но без перспектив достижения прорывных договорённостей и превращения в механизм принятия важных решений.
Подробнее

 

Конкурирующие модели связности

Регионализация может развиваться в двух логиках. Первая - «сверху вниз»: через политические договорённости, межправительственные соглашения и межстрановые инфраструктурные проекты. Вторая - «снизу вверх»: через торговлю, бизнес-связи, трансграничную мобильность и повседневные практики взаимодействия. На Южном Кавказе доминирует первая логика, во многом формируемая инициативами крупных внешних и региональных акторов. Так, Евросоюз и Соединённые Штаты стремятся продвигать повестку связности через инфраструктурные, энергетические, транспортные и цифровые проекты, рассматривая их как инструменты миростроительства, экономической интеграции и постепенного включения региона в более широкие международные маршруты. В эту логику вписывается и недавно анонсированный Евросоюзом грант в размере двухсот миллионов евро на проекты связности на Южном Кавказе - прежде всего в транспортной, энергетической и цифровой сферах. ЕС представил подобную инициативу в контексте не только экономического развития, но и более широкой стратегии миростроительства, региональной интеграции и включения Южного Кавказа в трансконтинентальные маршруты.
Россия, Турция и Иран склоняются к регионально-автономной модели, выраженной в формате «3+3». В его основе представление о том, что проблемы Южного Кавказа должны решаться прежде всего самими государствами региона и соседними региональными державами, а не внерегиональными центрами влияния. Однако эффективность такой модели остаётся ограниченной.
Без полноценного участия Грузии, на фоне сохраняющегося недоверия между участниками формата и расхождения интересов региональных и внерегиональных центров влияния формат «3+3» скорее отражает политическую фрагментацию Южного Кавказа, чем способствует её преодолению. В этих условиях регионализация Южного Кавказа приобретает конкурентный характер: разные акторы продвигают собственные проекты связности, в рамках которых инфраструктура выступает не только экономическим ресурсом, но и механизмом перераспределения влияния. Для Армении складывающаяся ситуация создаёт несколько взаимосвязанных задач. С одной стороны, страна объективно заинтересована в разблокировке коммуникаций, снижении инфраструктурной замкнутости и включении в новые региональные потоки. С другой, участие в таких процессах может усугубить асимметрию, если новые маршруты станут обслуживать прежде всего интересы соседей или внешних акторов, не создавая сопоставимых возможностей для самой Армении. Наконец, новые инфраструктурные перспективы способны осложнить отношения с традиционными партнёрами, если будут восприниматься ими не как элемент региональной связности, а как часть более широкой геополитической переориентации Еревана.  

TRIPP как проект регионализации

TRIPP следует рассматривать не только как транспортный маршрут между Азербайджаном и Нахичеванью через территорию Армении, но и как более широкий инфраструктурный проект, включающий автомобильные и железнодорожные коммуникации, линии электропередачи и цифровую инфраструктуру. В официальной армяно-американской рамке он представлен как инструмент содействия миру, стабильности, региональной интеграции и открытию новых рынков. Однако, если официальный Ереван рассматривает TRIPP как локомотив экономического развития страны на ближайшие пять лет, то в российском и иранском восприятии он помещается в иную аналитическую рамку. Для Москвы и Тегерана проект выходит за пределы сугубо транспортной логики и воспринимается как элемент более широкой перестройки региональной инфраструктуры, способной изменить маршруты экономической зависимости, усилить присутствие США на Южном Кавказе и повлиять на баланс сил в регионе. Практическая ценность TRIPP для Армении будет определяться не столько его политическим символизмом, сколько рядом конкретных условий реализации. Во-первых , Армения должна сохранить суверенный контроль над инфраструктурой на своей территории. Любая модель, которая будет восприниматься как ограничение армянского суверенитета, не укрепит региональную связность, а создаст новый источник внутренней и внешней напряжённости. Во-вторых , разблокировка коммуникаций должна быть полной и взаимной. Реализация проекта как преимущественно транзитного маршрута для Азербайджана и Турции без одновременного открытия ими всех коммуникаций с Арменией не снизит, а усилит существующую асимметрию. В-третьих , должна быть обеспечена экономическая состоятельность проекта. Инфраструктура не становится стратегическим активом автоматически. Она становится им только тогда, когда генерирует устойчивые потоки, расширяет рынки и укрепляет переговорные позиции государства. Наконец, существенное значение имеет реакция России и Ирана, поскольку связанное с реализацией TRIPP изменение инфраструктурного баланса на Южном Кавказе воспринимается ими как политически чувствительный процесс - особенно с учётом участия США и исключения двух ключевых региональных держав из проекта. Практическая ценность TRIPP для Армении будет определяться его способностью обеспечить стране измеримый геоэкономический эффект. Чрезмерная геополитизация, напротив, может осложнить его реализацию, усилить недоверие региональных и внешних акторов и сместить фокус с экономической целесообразности на логику внешнеполитического противостояния.
Абхазская железная дорога как балансир «маршрута Трампа»
Армен Мартиросян
Соглашение об учреждении TRIPP имеет целью переформатировать политическую и транспортно-энергетическую архитектуру Южного Кавказа. Вместе с тем, привлекательной может оказаться идея восстановления прямого железнодорожного сообщения Россия - Абхазия - Грузия - Армения. Его реанимация может обеспечить связанность региона и стать инструментом интеграции стран в межрегиональную коммуникационную систему.
Подробнее
 

Энергетика как измерение регионализации

Энергетическая компонента является одним из возможных, но и чувствительных измерений регионализации Южного Кавказа. После распада СССР вместо единой энергетической системы здесь сформировались три асимметричные энергетические архитектуры. Они различаются по ресурсной базе, производственной инфраструктуре, степени импортной зависимости, транзитной роли и характеру взаимодействия с внешними центрами влияния. Азербайджан является единственной страной региона с экспортноориентированной углеводородной базой. В электроэнергетике также сформировался профицит. Азербайджан обеспечивает внутренний спрос на нефтепродукты за счёт собственной переработки, прибегая к импорту лишь по отдельным позициям и в периоды повышенного спроса. Грузия занимает промежуточное положение. Она располагает значительным гидроэнергетическим потенциалом и играет стратегическую транзитную роль, но сталкивается с сезонностью гидроресурсов. В периоды высокой водности страна может экспортировать электроэнергию, однако зимой и при росте потребления вынуждена прибегать к импорту. Несмотря на запуск НП- в Кулеви, говорить о самодостаточности Грузии в сфере нефтепродуктов пока преждевременно. Армения имеет наиболее уязвимую конфигурацию. Она импортирует природный газ, ядерное топливо и нефтепродукты. При этом электроэнергетический баланс страны опирается на несколько источников: тепловые электростанции, атомную энергетику, гидроэнергетику и быстро растущую солнечную генерацию.
Энергетическая безопасность стран Южного Кавказа имеет разную природу. Для Азербайджана это устойчивость экспортной модели. Для Грузии - баланс между гидроэнергетикой, импортом и транзитной функцией. Для Армении - снижение импортной зависимости, преодоление инфраструктурной замкнутости и расширение пространства для манёвра.
 Поэтому энергетическая безопасность Южного Кавказа не сводится к сумме трёх национальных энергетических балансов. Она будет определяться степенью диверсификации источников и маршрутов, развитием внутренней генерации, уровнем региональной энергетической интеграции и способностью государств региона снижать последствия политической фрагментации.  

Армения: от стратегической зависимости к управляемой взаимозависимости

С распадом СССР и с учётом военно-политической ситуации в регионе именно Россия заняла ключевое место в энергетической архитектуре Армении. Российский газ, ведущее  участие России в атомной энергетике, инфраструктурные связи и роль российских компаний стали важнейшими элементами не только энергетики, но и всей социально-экономической системы страны. Долгое время в Ереване эта модель воспринималась не столько как выбор, сколько как сложившаяся реальность, обеспечивавшая высокую устойчивость. Однако поражение в войне 2020 г., потеря Арцаха, последующее перераспределение сил в регионе, кризис доверия в сфере безопасности и ухудшение политического диалога между Москвой и Ереваном изменили восприятие стратегической зависимости. Традиционная модель армяно-российского союзного взаимодействия стала терять прежнюю устойчивость. Показательно, что напряжённость затронула не только сферу безопасности, но и экономику. Торговые ограничения и политизированные дискуссии вокруг доступа армянской продукции на российский рынок продемонстрировали: высокая зависимость от одного направления может в кризисный момент превращаться в фактор давления. Схожая неопределённость возникла и вокруг газовой сферы. В условиях выполнения «Газпромом» и правительством Армении действующих контрактных обязательств возможность политизации ценообразования на газ становится для Армении дополнительным фактором риска. Когда политическая конъюнктура начинает оказывать определяющее влияние на энергетические цены и торговые режимы, диверсификация становится не только инструментом долгосрочного развития, но и вынужденной стратегией снижения уязвимости. Для Армении это предполагает переход от одной доминирующей зависимости к более сложной системе внешних связей. Иными словами, задача Армении не в том, чтобы избавиться от зависимости как таковой, а в том, чтобы сделать её менее концентрированной и более управляемой.  

АЭС, солнечная энергетика и будущая конфигурация системы

Одним из ключевых стратегических решений для Армении остаётся вопрос будущего атомной энергетики . Действующая АЭС, срок эксплуатации которой истекает в 2036 г., играет важную роль в электроэнергетическом балансе страны. Поэтому уже начались обсуждения вопроса строительства новой станции, в публичном поле фигурируют разные потенциальные партнёры - Россия, США, Франция и Южная Корея. Решение по новой АЭС будет означать гораздо больше, чем выбор технологии. Оно фактически задаст долгосрочную энергетическую архитектуру: поставки топлива, обслуживание, регуляторную культуру, финансовую модель, эксплуатационную зависимость и внешнеполитическую привязку. Если в газовой сфере диверсификация может осуществляться постепенно и по нескольким направлениям, то в атомной энергетике выбор технологии и партнёра будет иметь более жёсткий и долгосрочный характер. Новая АЭС - не проект на один политический цикл, а важнейшее инфраструктурное решение на несколько десятилетий. Горизонт 2036 г. важен не только в связи с её выбором. К этому времени Армении предстоит принять ключевые решения о будущей конфигурации своей энергосистемы в том числе по развитию солнечной энергетики, необходимости создания мощностей по хранению электроэнергии, структуре внешних поставок и уровне интеграции с региональными электросетями. Чем выше доля возобновляемых источников, тем важнее способность системы управлять колебаниями производства, хранить энергию и обмениваться ею с соседями. Поэтому развитие солнечной энергетики, строительство новой АЭС, модернизация сетей и внедрение накопителей не являются отдельными техническими вопросами. В совокупности они будут определять, сможет ли Армения перейти от крайне уязвимой импортно-зависимой модели к более устойчивой системе взаимозависимостей . Техническая реализуемость проектов не устраняет политических ограничений: в условиях сохраняющейся региональной фрагментации даже инфраструктурно осуществимые инициативы рискуют оставаться заблокированными дефицитом политического доверия, отсутствием устойчивых гарантий и конкурирующими представлениями о региональном порядке.
Узел высокого напряжения
Ваге Давтян
Электроэнергетическая система Южного Кавказа превратилась в арену острого геополитического антагонизма. Он приобретает черты «электроэнергетических войн», в которых ЛЭП и генерирующие объекты становятся продолжением политики. Только иными средствами.
Подробнее
 

Иранское направление

Иранское направление занимает особое место в энергетической и инфраструктурной стратегии Армении. Оно обеспечивает стране южный энергетический и геоэкономический выход, снижает инфраструктурную замкнутость и расширяет пространство для диверсификации. Вместе с тем его возможности остаются ограниченными: инфраструктурными параметрами, санкционным режимом, региональной напряжённостью и политической чувствительностью сотрудничества с Тегераном для западных партнёров Еревана. В энергетической сфере значение Ирана заключается не в формировании альтернативы России, а в создании резервного маршрута и снижении риска монозависимости. Через иранское направление могут рассматриваться и более сложные схемы взаимодействия, включая транзитную связку с Туркменией. В более широкой рамке регионализации Иран важен не только как энергетическое направление, но и как потенциальный участник транспортных и торговых схем. Кроме того, позиция Тегерана способна влиять на политическое восприятие новых инфраструктурных проектов на Южном Кавказе.  

Сценарии регионализации для Армении

Ближайшие годы станут для Армении периодом стратегического выбора. Решения по вопросам АЭС, солнечной энергетики, хранения энергии, региональных электросетей, TRIPP , транспортных коммуникаций, внешнего финансирования и отношений с ключевыми партнёрами определят не только будущую энергосистему страны, но и её место в новой региональной архитектуре Южного Кавказа. Представляются возможными три сценария. Первый сценарий - инерционная зависимость. В этом случае Армения сохраняет прежнюю модель энергетической и инфраструктурной зависимости, основанную на российском газе и атомной энергетике, при ограниченной роли иранского направления, медленном развитии региональных коммуникаций и ограниченной глубине диверсификации. Такой сценарий обеспечит среднесрочную предсказуемость, но сохранит стратегическую уязвимость. Второй сценарий - поэтапная диверсификация и инклюзивная регионализация, то есть не резкий разрыв прежних зависимостей, а их поэтапное снижение через расширение энергетических, инфраструктурных и торговых связей без конфронтационной логики. Он предполагает расширение участия Армении в транспортных, энергетических, цифровых и торговых схемах без превращения новых инфраструктурных возможностей в механизм исключения прежних партнёров или символ внешнеполитического разрыва. В энергетике такой сценарий предполагает развитие солнечной генерации, модернизацию сетей, создание мощностей по хранению энергии, использование иранского направления, расширение регионального обмена электроэнергией и принятие решения по новой АЭС. Сохранение значимых связей с Россией и экономической интеграции Армении в ЕАЭС усиливает основания для рассмотрения «Росатома» в качестве одного из приоритетных участников строительства новой атомной станции - с учётом его технологических компетенций, многолетнего опыта работы в энергетическом секторе страны и совместимости с существующей инфраструктурой. В транспортно-инфраструктурной сфере TRIPP приобретает особое значение  с полной разблокировкой коммуникаций при условии их взаимности, экономической состоятельности, сохранения суверенного контроля Армении и недопущения чрезмерной геополитизации.
Ключевая проблема TRIPP в том, что его экономическая и инфраструктурная привлекательность для Армении сочетается с выраженной геополитической нагрузкой. В американской стратегической рамке этот проект рассматривается как инструмент вытеснения России, Китая и Ирана из ключевых контуров региональной связности. Для Еревана это создаёт принципиальный риск.
Диверсификация может быть интерпретирована не как расширение пространства экономического манёвра, а как присоединение к логике геополитического исключения. Поэтому задача Армении не в том, чтобы превратить TRIPP в эвфемизм вытеснения России и Ирана, а в том, чтобы использовать его для расширения транспортных и экономических возможностей при одновременном снижении конфронтационных рисков с акторами, чьё присутствие сохраняет значение для энергетической, железнодорожной и торговой инфраструктуры региона. В этом смысле политика диверсификации должна быть направлена на снижение уязвимости Армении и адаптацию прежних связей к более сложной региональной архитектуре, а не на их демонтаж. Третий сценарий - эксклюзивная регионализация. В этом случае TRIPP и связанные с ним транспортные, энергетические и инфраструктурные проекты становятся не столько инструментами расширения региональной связности и экономического манёвра Армении, сколько элементами геополитического размежевания, направленного на вытеснение России, Ирана и Китая из ключевых контуров Южного Кавказа. При такой логике диверсификация перестаёт выполнять функцию снижения уязвимости и превращается в источник новых рисков. Ответом на такую конфигурацию могут стать ценовые, торговые, инфраструктурные или дипломатические формы давления. Это усилит недоверие со стороны тех акторов, чьё присутствие продолжает влиять на энергетическую, железнодорожную и торговую инфраструктуру региона, повысит цену внешнеполитического манёвра Еревана и сузит пространство для самостоятельной политики. В результате регионализация из потенциального ресурса развития может превратиться в механизм дополнительной уязвимости, при котором Армения получает новые маршруты и форматы сотрудничества, но одновременно сталкивается с ростом конфронтационных издержек. Оптимальным для Армении является второй сценарий - поэтапная диверсификация и инклюзивная регионализация. Его осуществление зависит прежде всего от стратегической определённости самого Еревана, а уже затем - от готовности внешних акторов воспринимать диверсификацию не как геополитический разворот, а как попытку снизить уязвимость страны и адаптироваться к новой логике регионализации Южного Кавказа. Такой сценарий требует осмысления, какие зависимости Армения стремится снизить, какие готова сохранять, какие новые связи способна выстраивать и какой ценой.
Смена вех на фоне мировых сдвигов
Сергей Минасян
Армения пытается компенсировать отсутствие гарантий безопасности от третьих стран заявлениями о многовекторности. Однако в таких форматах априори нет элемента военно-политических гарантий, в отличие от прежней политики комплиментаризма.
Подробнее
 

Диверсификация без разрыва

-адача Армении состоит в том, чтобы не только воспользоваться открывающимися транспортными, энергетическими и инфраструктурными возможностями, а встроить их в последовательную стратегию региональной субъектности. Для малой страны, находящейся в сложной геополитической среде, это предполагает не замену одной зависимости другой, а способность распределять риски, сохранять пространство для манёвра и предотвращать превращение инфраструктуры в инструмент одностороннего давления. Сценарий управляемой диверсификации требует ясного понимания того, какие зависимости Армения стремится снизить, какие готова сохранять, какие новые связи способна выстраивать и какой ценой. Альтернативный газ, новые маршруты, новая АЭС, региональная синхронизация энергосистем, TRIPP , европейское финансирование, цифровая инфраструктура и иранское направление - каждый из элементов имеет собственные финансовые, технологические и политические издержки. Без трезвой оценки этих рисков и ограничений диверсификация утрачивает стратегическую направленность и превращается в ситуативное балансирование между конкурирующими интеграционными и геополитическими рамками. Регионализация сама по себе не гарантирует устойчивого развития: она становится ресурсом и инструментом снижения уязвимости тогда, когда новые коммуникации подкреплены политической предсказуемостью, институциональными гарантиями и экономической состоятельностью проектов. Для Армении этот выбор выходит за рамки технической диверсификации маршрутов и источников: речь идёт о способности страны расширять пространство внешнеполитического и экономического манёвра, не превращая новые возможности в дополнительные зависимости. В этом смысле будущая архитектура региональной связности станет не только инфраструктурным, но и политическим испытанием субъектности и места страны в формирующемся региональном порядке Южного Кавказа. Автор: Армен Мартиросян, преподаватель филиала МГУ им. М.В. Ломоносова в Ереване, заместитель министра иностранных дел Республики Армения (1999-2003), Чрезвычайный и Полномочный Посол.
Мегринский коридор: яблоко раздора или оливковая ветвь?
Армен Мартиросян
Поражение во второй карабахской войне и последующие территориальные и ресурсные потери резко снизили геополитический вес Армении, но ещё не обрекли её на роль геоэкономического придатка. Трансформация «Мегринского коридора» из фактора уязвимости в фактор защищённости страны позволит избавить Армению от роли мелкого рантье в региональной логистике.
Подробнее
Медно-молибденовая логика
Михаил Берновский
Вокруг маленькой Армении закручивается вихрь геополитических страстей планетарного масштаба. На кону её отношения и с Россией, и с Европой, и с США. Не говоря уже о ближайших соседях - Иране, Азербайджане и Турции. Одним из главных анклавов всего этого географического многоугольника является Сюникская область Армении с её залежами полезных ископаемых - от молибдена до урана и золота.
Подробнее

-а что индийская молодёжь отправила в отставку министра образования?

В конце июля в Индии в отставку подал министр образования. Это первый случай за более чем десятилетнюю историю непрерывного пребывания у власти нескольких правительств нынешнего премьер-министра, когда чиновник такого уровня ушёл с поста под давлением общественности. Дхармендра Прадхан был одним из самых «долгоиграющих» министров, за образование отвечал последние пять лет, до этого с 2014 г. занимал различные кресла в кабинете. Получение образования в Индии - вторая по важности веха в жизни после свадьбы. Именно образование служит для многих социальным лифтом. Хорошее образование стоит не дёшево, часто семьям приходится брать кредиты. Особенно востребованы (и, соответственно, дороги) те направления, которые гарантируют обладателям дипломов практически стопроцентное трудоустройство и хорошую зарплату. Среди них наибольшей популярностью пользуются медицинские специальности. Для поступления в любые классические медицинские колледжи, а также в колледжи по направлению ветеринарии, нетрадиционной и парамедицине необходимо сдать единый экзамен - Национальный отборочный и вступительный тест, состоящий из вопросов по физике, химии и биологии. И, хотя официально уровень сложности соответствует программе школьных учебников, утверждённых Национальным советом по образовательным исследованиям и обучению, многие абитуриенты готовятся к поступлению с помощью довольно недешёвых тренинговых центров и репетиторов на протяжении нескольких лет.
Космополитизм и самобытность: как современное образование примиряет противоположности мирового развития || Подкаст «Мировой факультет»
Олег Корнеев, Фёдор Лукьянов
Общие знания, правильные ценности или практические навыки? Чему должно учить современное образование? Что важнее: традиция или гибкость? И мешает ли самобытность образования его интернациональности? Об этом в разгар приёмной кампании Фёдор Лукьянов поговорил с Олегом Корнеевым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Образование в Индии платное вне зависимости от того, государственное это учебное заведение или частное, но стоимость обучения в государственном колледже намного дешевле. Например, в государственном учебном заведении полная стоимость программы бакалавра медицины составляет до ста тысяч рупий , в то время как в частном колледже стоимость может доходить до двух с половиной миллионов рупий за один год. Речь идёт исключительно об обучении без учёта общежития, питания, учебной литературы и других сопутствующих трат. -а сдачу вступительных экзаменов также необходимо платить. Уровень дохода среднего класса составляет от трёхсот тысяч до миллиона рупий в год на семью. Современная Индия очень «молодая» страна, средний возраст населения - 29 лет, 44 процента населения - люди до 25 лет [1] . В целом, наличие большой доли молодого населения принято рассматривать в качестве преимущества. Считается, что выходящие на рынок труда рабочие единицы обладают лучшими, по сравнению с предыдущими поколениями, навыками и пониманием цифровых технологий, а ежегодное увеличение количества трудоспособного населения не только повышает возможности его вовлечения в рабочие процессы, но и способствует увеличению внутреннего спроса. Вместе эти факторы должны привлекать в страну потенциальных инвесторов, готовых вкладываться в открытие новых производств - в стране крайне высока конкуренция на рынке труда. Согласно официальной статистике, в 2025 г. уровень безработицы составил 6,5 процента, что в целом сравнимо с европейским, но количество безработной городской молодёжи составило почти 14 процентов, а в целом по стране не работали и не получали образование 25 процентов молодых людей от 15 до 29 лет [2] . В условиях высокой внутренней конкуренции и нехватки рабочих мест государство поддерживает экспорт кадров за рубеж - как высококвалифицированных, так и «синих воротничков». На базе специально созданной корпорации по развитию навыков происходит подготовка рабочей силы в соответствии с запросом рынка страны-заказчика.
Интересно, что Индия рассматривает экспорт кадров как вариант мягкой силы. И, хотя во всех двусторонних международных соглашениях зафиксировано возвращение индийцев обратно по завершении контракта, большая часть стремится полностью обосноваться в стране работодателя. Для государства это скорее плюс, так как означает снижение социальной нагрузки, увеличение количества денежных переводов в страну и рост индийской диаспоры.
 Одной из основных областей, где востребованы навыки индийских специалистов, является медицина. -ачастую это среднее звено и медсёстры, но есть спрос и на высококвалифицированных врачей. Так, в ближайшие годы Индия планирует отправлять за рубеж до ста тысяч специалистов по уходу за больными и престарелыми [3] . Сейчас наибольший интерес к таким специалистам проявляют Япония, Германия и Израиль, на очереди - страны -алива. Поэтому для многих молодых людей и их семей в Индии поступление на медицинские специальности - путь к мечте. Национальный отборочный и вступительный тест стабильно остаётся одним из самых востребованных экзаменационных испытаний в Индии, в 2026 г. на его сдачу зарегистрировалось почти 2,3 миллиона кандидатов [4] . Экзамен прошёл по процедуре в начале мая, но вскоре результаты были аннулированы в связи с появившейся информацией об утечке экзаменационных билетов. Многие абитуриенты восприняли эту информацию очень остро, по разным данным до двадцати человек совершили самоубийства. Члены Всеиндийской ассоциации студентов и представители других студенческих организаций вышли на протесты к зданию Министерства образования. Их поддержали представители так называемой «Народной тараканьей партии» - виртуального явления «поколения Z », крайне популярного в социальных сетях . Протестующие собрались на площади Джантар Мантар в Нью-Дели, где протесты постепенно набирали обороты. Протестующие требовали отставки министра образования и выплаты компенсации семьям погибших студентов. Попытка проведения 20 июля шествия к зданию парламента, в котором приняли участие десятки тысяч протестующих, закончилась столкновением с полицией. На следующий день, выступая на открытии парламентской сессии, премьер-министр Нарендра Моди заявил, что установлены и арестованы лица, причастные к утечке билетов. Однако к тому моменту протесты распространились на другие города Индии. На этом фоне министру образования пришлось подать в отставку, а представители правительства пообещали выплатить необходимые компенсации семьям и не применять карательные меры в отношении участников протестов. После этого 25 июля лидеры протестующих призвали сторонников разойтись. На фоне бурных событий несколько померк факт того, что 21 июля прошла переэкзаменовка - около половины от первоначально зарегистрированного числа кандидатов признаны сдавшими экзамен.
Утечки экзаменационных материалов в стране случались и ранее, наиболее резонансные в 2015, 2017, 2018 и в 2024 годах. Они также вызывали протесты, но до стычек с полицией и отставки министра не доходило.
 Но в этот раз ситуация, связанная с отменой результатов вступительного экзамена на медицинские специальности, наложилась на июньский скандал, связанный с компьютерной проверкой около двух миллионов работ выпускных школьных экзаменов. Многие ученики утверждали, что им были приписаны чужие ответы, а возможности проверить результаты собственных работ учащиеся не имели. В Верховный суд Индии направили обращение с требованием ручной перепроверки бланков и возможности ознакомления с результатами, однако суд это требование отклонил [5] . Оба этих громких дела затронули именно представителей так называемого «поколения Z » . Некоторые эксперты высказывают мнение, что протесты, вызванные недочётами в экзаменационной системе, выражают более глубокое недовольство молодёжи проблемами в системе образования в целом и ситуацией на рынке труда, из-за чего молодые люди могут испытывать неуверенность в собственном будущем [6] . Но именно удовлетворение их ожиданий в образовании, трудоустройстве и социальной справедливости будет определять успехи страны по достижению цели присоединения Индии к клубу развитых стран в 2047 году. Об этом говорил премьер-министр Нарендра Моди, запуская инициативу «Виксит Бхарат 2047: голос молодёжи» [7] . По его словам, молодёжь является главным двигателем перемен и их бенефициаром, а первоочередную роль в формировании нового «поколения Амрит» («ответственного гражданина») играют именно образовательные учреждения.
Моди 3.0
Хридай Сарма
Стремление Индии к стратегической автономии в чём-то схоже с позицией Франции и свидетельствует о более широкой глобальной стратегии - балансировать в политике великих держав, не становясь чрезмерно зависимым от какого-то одного союзника. Новое правительство Моди нацелено на преодоление всех этих сложностей.
Подробнее
Бесспорно, индийское правительство прилагает немало усилий к реализации этой инициативы, часто молодые люди вовлекаются в разработку предложений по повышению экономического роста, социального прогресса, решению экологических вопросов и эффективного управления. Активное желание индийской молодёжи участвовать в формировании будущего страны и её высокая вовлечённость во все аспекты общественной жизни делают задачи по достижению Виксит Бхарат к 2047 г., в том числе в области образования, вполне реализуемыми. Автор: Елена Ремизова, кандидат исторических наук, руководитель представительства Россотрудничества в Республике Индия.
Огромная, неоднородная, непонятная… Как вести дела с Индией, несмотря на всё это || Подкаст «Мировой факультет»
Лидия Кулик, Фёдор Лукьянов
Индия в центре внимания. Именно на неё нажимает Трамп, пытаясь заставить огромную страну играть по его правилам. Получается не очень - у Индии свои интересы и своё представление о престиже. Как вести дела с индийцами? Об этом Фёдор Лукьянов побеседовал с Лидией Кулик в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
Культура как политика: индийский опыт
Бал Кришан Шарма
«Махабхарата» даёт понять, что насилие должно быть последним средством, большое значение имеют дипломатия и мирные решения. Широко почитаемая «Бхагавадгита» представляет собой в том числе трактат о государственном управлении.
Подробнее

Война с Европой и другие неприятности. «Мировой факультет» отвечает на вопросы слушателей || Подкаст «Мировой факультет»

Наши слушатели — лучшие в эфире, и мы сами с нетерпением ждём каждой середины лета, чтобы поговорить с ними напрямую и поотвечать на вопросы. Ведь они всегда - самые актуальные и интересные из всех. Ведущий подкаста «Мировой факультет» Фёдор Лукьянов и режиссёр Донат Рымжанов - в диалоге с аудиторией по животрепещущим вопросам.

Где можно послушать

Яндекс-музыка

VK

mave

Zvuk

Литрес

 
 
 

В гостях

Ведущий

 

Россия и Европа после СВО: а преодолима ли пропасть? || Подкаст «Мировой факультет»
Александр Гиринский, Фёдор Лукьянов
Размежевание России и Европы, случившееся в результате российской военной кампании на Украине, в чём-то глубже кризисов, которые бывали в истории. Насколько это необратимо и с чем связано? Об этом Фёдор Лукьянов побеседовал с Александром Гиринским в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Европейские войны и европейские миры. Русский человек на рандеву с закадычным противником || Подкаст «Мировой факультет»
Андрей Исэров, Денис Сдвижков, Фёдор Лукьянов
Мы воевали с ними всегда. Иногда вместе с одними из них против других из них же. Иногда практически со всеми сразу. В новом выпуске подкаста «Мировой факультет» Фёдор Лукьянов обсудил книгу «Европейские войны Российской империи» с двумя из её авторов: Андреем Исэровым и Денисом Сдвижковым.
Подробнее

Мировой вопрос — мировой ответ. Часть 1 || Подкаст «Мировой факультет»
Фёдор Лукьянов, Донат Рымжанов
Когда научно-аналитический журнал и ведущие подразделение крупного университета объединяются в совместный подкаст («Мировой факультет», если забыли), то приходит время получить реакцию от тех, кто нас читает и слушает. На вопросы читателей и слушателей отвечает Фёдор Лукьянов. Часть 1.
Подробнее

Мировой вопрос — мировой ответ. Часть 2 || Подкаст «Мировой факультет»
Фёдор Лукьянов, Донат Рымжанов
Когда научно-аналитический журнал и ведущие подразделение крупного университета объединяются в совместный подкаст («Мировой факультет», если забыли), то приходит время получить реакцию от тех, кто нас читает и слушает. На вопросы читателей и слушателей отвечает Фёдор Лукьянов. Часть 2.
Подробнее

Наш проект пять - сто! Юбилейный выпуск в квадрате || Подкаст «Мировой факультет»
Фёдор Лукьянов, Донат Рымжанов
А помните, был такой ковид? Мы-то помним хорошо, потому что именно тогда, от грусти и печали в изоляции, запустили подкаст «Мировой факультет». Этот выпуск - сто первый, тридцатый в пятом сезоне. В нём постоянный ведущий Фёдор Лукьянов и постоянный самый изобретательный режиссёр Донат Рымжанов отвечают на ваши вопросы. Сами. Без ансамбля. В смысле - без гостей.
Подробнее

«Мы, народ Соединённых Штатов...» Много ли демократии осталось в Конгрессе || Подкаст «Мировой факультет»
Роман Романов, Фёдор Лукьянов
Мы говорим Америка - подразумеваем Трамп, мы говорим Трамп - подразумеваем Америка... А зря. 47-й президент затмил собой весь американский политический ландшафт, однако разделение властей сохраняется. И отменить Конгресс он не может. Как устроен главный представительный орган Соединённых Штатов, символ народовластия? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил c американистом Романом Романовым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

ООН, СПИД и возможности влияния

В статье «ООН, СПИД и национальные интересы» авторы затрагивают важную тему, в которой есть несколько взаимосвязанных сюжетов. Обратим внимание на один из них.  

Инициатива

В декабре 2025 г. Программно-координационный совет UNAIDS принял в Бразилиа Глобальную стратегию по борьбе со СПИДом на 2026-2031 годы. Цифры, стандартные для жанра. 40 млн человек на терапии к 2030 г., 20 млн на профилактике, минус 90 процентов заражений и смертей, 21,9 миллиарда долларов ежегодного финансирования. Стратегия писалась под политическую декларацию Генассамблеи, которую предстояло принять летом 2026-го. И её в итоге приняли.   Момент выпал худший за двадцать лет. Международное финансирование борьбы с ВИЧ за год упало с 9 до 7 млрд долларов. -акрылось больше 1700 клиник и центров. Детей на терапии стало на 14 процентов меньше. Финансирование программ контрацепции в странах с высоким бременем сократилось на 93 процента, и это не опечатка. -аражения растут в трёх регионах из пяти, включая Восточную Европу и Центральную Азию, где прирост с 2010 г. составил 15 процентов.  

Голосование

Декларацию приняли 23 июня: 149 за, 8 против, 14 воздержавшихся. Против голосовали США, Россия, Израиль, КНДР, Буркина-Фасо, Бурунди, Нигер и Сенегал. 9 из 14 воздержавшихся - ближневосточные страны. Российская делегация насчитала в тексте «не менее двадцати неприемлемых положений» про вмешательство во внутренние дела и навязывание «научно сомнительных концепций». Расшифровки не требуется: декларация констатирует провал программ снижения вреда и осуждает применение уголовных законов к потребителям инъекционных наркотиков. Вторая претензия касалась «неконсенсусного языка по гендерной проблематике», её поддержали Белоруссия, Бурунди и Сенегал.
ООН, СПИД и национальные интересы России
Евгений Кожокин, Алексей Мазус
23 июня Генеральная Ассамблея ООН приняла новую политическую декларацию по борьбе с ВИЧ/СПИДом в духе воукизма и DEI. Восемь стран, включая Россию и США, проголосовали против документа. Отвергнув декларацию, Россия ещё раз заявила о своём интеллектуальном суверенитете и приверженности отделения здравоохранения от политики в столь существенной для общества сфере, как борьба со СПИДом.
Подробнее
Вашингтон объяснил иначе. Помимо набора традиционных трампистских претензий к «глобалистам», отдельным пунктом Соединённые Штаты зафиксировали претензию к торговым параграфам. Передача производственных технологий, по американской позиции, возможна исключительно на «добровольной и взаимно согласованной основе».  

Оговорка

Речь о четырёх словах: «на взаимно согласованных условиях». В текстах по доступу к лекарствам они приставляются к любому упоминанию передачи технологий и означают, что технология переходит от производителя к производителю только по коммерческому договору, условия которого пишет правообладатель. Эти четыре слова держат на себе весь режим. Патент сам по себе производства не даёт. Геном коронавируса опубликовали бесплатно 11 января 2020 г., и заводам в Индии, Бангладеш и ЮАР это не помогло: линии запускаются тяжело, часто годами, проблемы упираются в клеточные культуры, параметры очистки и валидацию процесса. Патент раскрывает формулу. Но никак не помогает наладить производство. Ноу-хау по версии американцев отдаётся по коммерческому договору либо не отдаётся вовсе. 23 июня Малави от имени Африканской группы внесла устную поправку и вычеркнула эти четыре слова. Министр здравоохранения маленькой африканской страны Балойи объяснила коротко: оговорка убивает цель, ради которой параграф о доступе к лекарствам вообще пишется. Поправка прошла. Хотя Евросоюз, Швейцария и Канада немедленно отмежевались именно от этого пункта, выразив надежду на то, что соблюдать его не придётся. Периферия выиграла в тексте многостороннего документа по существу. Случается такое редко.  

Что такое PABS

Ту же линию Африканская группа ведёт на второй площадке, в ВО-, и там пока проигрывает. Пандемическое соглашение приняли на Всемирной ассамблее здравоохранения 20 мая 2025 г.: 124 голоса за, ни одного против, 11 воздержавшихся. Россия воздержалась, сославшись на суверенитет. США не участвовали, поскольку в январе 2025 г. запустили выход из организации. Консенсуса не получилось по статье 12 - о доступе к патогенам и распределении выгод ( Pathogen Access and Benefit — Sharing , PABS ). История механизма начинается в 2007 г., когда министерство здравоохранения Индонезии перестало передавать ВО- образцы птичьего гриппа H 5 N 1 в ответ на то, что западные компании, получив материал Индонезии, сделали вакцину и предложили её купить индонезийцам по неподъёмной цене. Параллельно Джакарта подписала меморандум с американской Baxter , то есть материал из оборота не изъяла, а перевела в двусторонний коммерческий канал. PABS закрывает эту дыру системно. Государства обязуются быстро передавать патогены и генетические последовательности, производители получают доступ, взамен резервируя долю выпуска для ВО- (обсуждаются 20 процентов: половина безвозмездно, половина по радикально низким ценам). -десь же прописана передача технологий, и здесь же присутствует та самая оговорка.
Приложение PABS вынесли в отдельную рабочую группу и не дописали. Возобновлённая сессия закончилась 1 мая 2026 г. ничем, обсуждение проблемы продлили до мая 2027-го. Главный документ, призванный подытожить коллективный опыт человечества после пандемии коронавируса, до сих пор не подписан, и ничто не предвещает, что он будет подписан.
  

Ленакапавир

-ащитники оговорки утверждают, что она охраняет инновации от копирования. Но правда в том, что она охраняет совсем другое. Ленакапавир вводится дважды в год и в испытаниях предотвращал заражение ВИЧ почти в ста процентах случаев. В июле 2025 г. ВО- рекомендовала его для доконтактной профилактики. Брендовая цена в США около 28 тысяч долларов за год, в Испании заявленная стоимость превышает 40 тысяч евро. Независимые расчёты давали промышленную себестоимость порядка 40-50 долларов. 2 октября 2024 г. Gilead подписала безвозмездные неисключительные лицензии с шестью производителями дженериков на 120 стран. В сентябре 2025-го двое из них, индийские Dr . Reddy ' s и Hetero , назвали цену: 40 долларов за годовой курс начиная с 2027 года. Копирование , стало быть, идёт полным ходом, с семисоткратным разрывом в цене. Правообладатель просто сам назначает, кто копирует, где продаёт и кому не достанется ничего. Снаружи лицензии остались 26 стран и территорий, включая Россию, Бразилию, Мексику, Аргентину, Колумбию и множество крупных и проблемных по ВИЧ стран. По оценке Эндрю Хилла из Ливерпульского университета, на исключённые страны приходится около трети заражений в мире. Часть из них участвовала в клинических испытаниях: люди дали данные, на которых препарат был испытан и зарегистрирован, и доступа к нему не получили. Позиция, которую Вашингтон отстаивает как принципиальную, работает не как инструмент защиты инноваций, а как механизм распределения рынка.  

Семаглутид

Российский случай доказывает то же самое с другого конца и доказывает нагляднее. Novo Nordisk уведомила Росздравнадзор о прекращении поставок «Оземпика» в ноябре 2022 г., к марту 2023-го препарат исчез с полок. Нишу заняли отечественные производители: «Герофарм» с «Семавиком», «Промомед» с «Квинсентой» и «Велгией». Государство подкрепило это принудительными лицензиями по статье 1360 Гражданского кодекса, а постановлением № 299 от 6 марта 2022 г. обнулило компенсацию правообладателям из недружественных стран. В мае 2026 г. лицензию «Промомеда» расширили и продлили до конца 2027-го: пять российских патентов, один европейский, теперь и таблетированная форма. Розничные продажи российских аналогов за 2025 г. выросли почти втрое: до 6,1 млн упаковок и 35,2 млрд рублей.
Лекарственный суверенитет и экспортный потенциал: противоречия и способы их разрешения
Павел Лисовский
Несмотря на существенные успехи в построении отечественной фармацевтической отрасли и наличие достаточно большой производственной мощи, экспортный потенциал не реализуется в достаточной мере из-за регуляторных ограничений как в российском правовом поле, так и в зарубежных юрисдикциях.
Подробнее
Теперь про то, что шло параллельно. Индийский патент на семаглутид истёк в марте 2026 года. В первые же выходные после этого около полудюжины индийских компаний выбросили на рынок дженерики дешевле оригинала примерно на 70 процентов. Аналитики ждут 50 брендов от 40 производителей. Novo Nordisk пыталась заблокировать выпуск через суды в Индии, Китае и Бразилии и проиграла везде. Индия обеспечивает больше половины поставок дженериков в Африку. Вывод отсюда простой. Если бы Россия в 2022 г. воздержалась от принудительного лицензирования из «уважения» к патентному праву , «Оземпик» на российском рынке всё равно не сохранился бы: производитель ушёл сам. Через три года рынок объёмом в 35 млрд рублей достался бы индийскому импорту, который сегодня заливает Африку и Латинскую Америку. Молекулу Novo Nordisk потеряла в 2026 г. по всему миру независимо от того, что делала Москва. И снова аргумент про подрыв доступа к инновациям рассыпается. Копирование неизбежно и происходит по расписанию патентного календаря. Политически решается один вопрос: копирует ваш завод или чужой. Деньги идут в Хайдарабад или остаются в России.  

Противоречие

Итак, в мае 2026 г. Россия односторонним актом отменяет действие датских патентов в пользу собственного производителя. Через месяц голосует против документа, где принцип принудительной передачи технологий впервые закрепили многосторонне. Национальная принудительная лицензия обслуживает внутренний спрос и упирается в границу: вывозить произведённое некуда, в стране назначения патент действует, но экспортный механизм ВТО (статья 31 bis ТРИПС) за двадцать лет применялся считаные разы. Норма, закреплённая сначала в тексте Генассамблеи, а потом в приложении PABS , открывает третьи рынки. Российская фарма относится к тем немногим, кто способен этим воспользоваться на постсоветском контуре, в Африке и в Латинской Америке, где сейчас безраздельно правит Индия. Мотивы Москвы и Вашингтона в июне не совпадали ни в чём, кроме неприязни к правозащитному языку. Совпал результат. Россия вышла из коалиции, которая продавила поправку Малави, ровно тогда, когда её вес что-то решал, оставив Африканскую группу вести сентябрьский раунд с меньшим числом союзников.  

Мягкая сила

Мягкая сила измеряется не только охватом вещательного канала и числом заявлений о величии культуры; она начинается там, где кто-то за границей принимает решение в вашу пользу, потому что ему так выгоднее. Суверенитет работает по той же схеме. Право сказать «нет» есть у любого государства, включая полностью несостоятельные. Способность быть нужным есть далеко не у всех. Первую часть мы освоили хорошо. Ушёл производитель, отменили патент, наладили выпуск, закрыли потребность, обнулили компенсацию правообладателю. Система работает, и снисходительно относиться к ней оснований нет: обеспеченные пациенты и миллиарды выручки убедительнее любой декларации. Вся конструкция при этом заканчивается на границе. Она делает страну независимой, но при этом никому не необходимой. Импортозамещение по определению обращено внутрь, и суверенитет, построенный только на нём, остаётся оборонительным. Крепостью, из которой невозможно выйти наружу. Вторая часть выглядит иначе. Индийский суверенитет измеряется в том числе тем, что Индия поставляет больше половины дженериков в Африку и потому присутствует в решениях африканских правительств ежедневно, а не только когда возникает необходимость сказать громкое «нет» колониализму. Индонезия в 2007 г. добилась не запрета на вывоз своих вирусов, а переписанной под себя международной нормы, которая с тех пор работает на всех. Обе истории про влияние, и обе оплачивают себя сами, потому что влияние приходит вместе с выручкой.
Мягкая сила, ежегодно требующая бюджетных вливаний, есть форма расхода. Мягкая сила, которая зарабатывает, становится институтом. Голосуя против текста, открывающего экспортные рынки, страна защищает первую половину суверенитета и молча сдаёт вторую, по мотивам, к реальной жизни отношения не имеющим.
  

Сентябрь

В сентябре 2026 г. в Нью-Йорке пройдёт заседание высокого уровня Генассамблеи по предупреждению пандемий , созываемое по резолюции 79/333. Декларацию будут пытаться протащить в тени недописанного приложения PABS , и четыре слова про взаимно согласованные условия окажутся в проекте неизбежно. Третий подход к одному снаряду за четыре месяца. К этому моменту уместно решить, чего Россия хочет от мирового фармацевтического режима и как она видит своё место в нём. Автор: Глеб Кузнецов, политический консультант.
Интеллектуальная собственность как перераспределительный фискальный инструмент
Алексей Иванов
Допустимо ли пиратство в условиях экономических войн? Россия многим обогатила мир, но затем оказалась перед необходимостью покупать это уже как чужое. Есть ли способ скорректировать такое положение вещей? О проблеме мировых монополий и способах борьбы с ними Фёдору Лукьянову рассказал Алексей Иванов, директор Международного центра конкурентного права и политики стран БРИКС НИУ ВШЭ, в интервью для программы «Международное обозрение».
Подробнее
Пенициллиновая гонка
Алексей Паевский
В 2020 г. мир погрузился в первую со времен «испанки» масштабную пандемию. Компании и научные группы со всего мира включились в гонку по созданию вакцины от коронавируса. Подобное состязание, в котором участвовали не только учёные, но и политики, мир наблюдал и в 1940-е гг. Вспомним об истории пенициллиновой гонки в США, СССР и Великобритании, о политическом противостоянии и академическом сотрудничестве.
Подробнее

Энергетические перспективы после войны США и Ирана

Каковы перспективы мирового нефтяного рынка после войны США и Ирана? Возникнут ли новые риски, связанные с санкциями? Какие стратегии будут применять производители и покупатели нефти для управления геополитическими рисками? Эти вопросы актуальны для Индии из-за её большого потребления нефти и растущего импорта. Индия зависит от импорта более чем на 85 процентов своих потребностей в нефти и в настоящее время потребляет более 4,5 миллиона баррелей нефти в день. Прогнозируется, что эта цифра увеличится до 10 миллионов баррелей в день в течение следующих пятнадцати-двадцати лет.  

Перспективы мирового нефтяного рынка

На мировом нефтяном рынке наблюдается значительный избыток предложения. Это подтверждается тем, что, несмотря на крупнейший сбой со времён Второй мировой войны, цены остаются под контролем. По состоянию на начало июля, хотя поток нефти через Ормузский пролив значительно ниже долгосрочного среднего уровня, цена на нефть вернулась к докризисному уровню. Это резко контрастирует с периодом 2005-2007 гг., когда предложение нефти было ограничено и новостей об аварии на нефтяном месторождении или теракте в нефтедобывающей стране было достаточно, чтобы поднять цену. Судя по относительно вялым колебаниям цен на нефть по сравнению с прошлым, можно сделать вывод, что мировое предложение нефти значительно превышает спрос. Исторически ОПЕК считалась «регулирующим производителем» на нефтяном рынке, устанавливающим цены путём сокращения или увеличения добычи нефти. Однако в последние несколько лет это не так, в основном из-за роста добычи нефти в США и падения спроса со стороны западного мира. Теперь настоящими «регуляторами» являются американские производители сланцевой нефти. Внутри ОПЕК Саудовская Аравия и ОАЭ традиционно поддерживают «резервные мощности», что помогает стабилизировать рынки. Однако это также означает сотни миллиардов долларов неиспользуемых капитальных затрат.
Выход ОАЭ из ОПЕК - это запоздалое признание того, что группа больше не является регулирующим производителем, и поддержание «резервных мощностей» влечёт за собой издержки без соизмеримых выгод.
 Для Индии это благоприятная ситуация, учитывая нашу зависимость от импорта и тот факт, что наш импорт будет расти.  

Новые риски, связанные с санкциями

В недавнем конфликте между США и Ираном США пытались изменить статус-кво в Персидском заливе с помощью кинетических средств, но не смогли достичь первоначально заявленных целей. Поэтому они будут всё больше полагаться на некинетические средства, то есть на санкции. В основном санкции вводят США и западные страны. Хотя большинство незападных правительств не признают односторонние санкции, корпорациям приходится учитывать центральную роль Америки в глобальной финансовой системе и планировать действия соответствующим образом. Крупной нефтяной компании с глобальными операциями необходим доступ к международным финансовым рынкам. Она не может позволить себе нарушать санкции США.  РСМД  провёл большую работу по изучению американских санкций, и читателям имеет смысл  ознакомиться с материалами  по этой теме. Россия и Иран останутся под ударом санкций, которые будут периодически использоваться в качестве рычага давления как на продавцов, так и на покупателей. Учитывая избыток нефти на мировом рынке, у США появится больше свободы действий, чем в прошлом, и санкции начнут оказывать большее влияние на экспортёров нефти.
Стратегический выбор, а не латание дыр
Хридай Сарма
Мировая энергетическая система вступает в период структурной трансформации. По мере того, как эскалация конфликта на Ближнем Востоке нарушает традиционные маршруты поставок, а более широкая геополитическая фрагментация переформатирует структуру торговли энергоносителями, вокруг трёх ключевых игроков - России, Китая и Индии - формируется новая евразийская энергетическая архитектура.
Подробнее
 

Стратегии производителей и покупателей нефти для управления геополитическими рисками

Исторически Индия инвестировала в зарубежные нефтегазовые месторождения с начала 2000-х гг., чтобы снизить финансовый ущерб от высоких цен на нефть. Однако за последнее десятилетие индийские нефтяные компании практически прекратили зарубежные приобретения. Это могло быть связано с громкими заявлениями правительства о возобновляемой энергии и зелёных технологиях . Большая часть индийской нефтяной промышленности принадлежит государству, и если крупнейший акционер решил, что нефть теряет значимость, то профессиональный менеджер вряд ли рискнёт приобретать крупные активы. С 2019 г. индийские власти усердно продвигают электромобили, включая поддержку производства и другие субсидии. Однако уровень проникновения остаётся низким: менее 5 процентов для легковых автомобилей и 10 процентов для двухколёсных транспортных средств. Это касается доли электромобилей в общем объёме продаж за последние месяцы - фактическое количество электромобилей в автопарке ещё ниже. Возможно, это самый низкий уровень проникновения электромобилей на крупном автомобильном рынке. И пока не будут решены проблемы, связанные с поставками критически важных минералов, включая редкоземельные металлы, и доминированием Китая в цепочке поставок, внедрение электрокаров будет отставать. Другой способ, которым Индия пытается справиться с высокими ценами на нефть, - это активное продвижение биотоплива - этанола, который можно смешивать с бензином. Это ошибочная стратегия, поскольку она отвлекает сельскохозяйственные земли на выращивание дешёвого топлива. «Экономия» от сокращения импорта нефти иллюзорна, поскольку Индия в итоге импортирует больше масличных культур и бобовых - культур, которые были вытеснены биотопливом. Культуры, используемые для производства этанола, - сахарный тростник и кукуруза - также требуют большого количества воды, а Индия остаётся страной с самым высоким уровнем дефицита воды среди крупнейших экономик мира. Учитывая эти факторы, я считаю, что этанол не является эффективным решением нефтяной проблемы и вряд ли станет жизнеспособной альтернативой.
Фактически у Индии нет альтернатив углеводородам, зависимость от импортной нефти неизбежна. Лучшим вариантом для страны было бы возобновить инвестиции в зарубежные нефтяные проекты и обеспечить постоянное поступление новых запасов на рынок.
 Хорошо обеспеченный поставками нефтяной рынок - это причина, по которой война между США и Ираном не стала крупнейшим энергетическим и экономическим шоком. Чтобы гарантировать сохранение этого положения, Индия должна инвестировать.
Международный дискуссионный клуб «Валдай»
Автор: Амит Бандари, научный сотрудник Gateway House по энергетике и окружающей среде, Индия.
Глобальный энергетический порядок-2040: контуры возникающей системы
Шамиль Еникеев
Всё определит не военная сила и не объём ресурсов, а способность строить устойчивые институты, альянсы, технологические системы и доверие как инфраструктурный ресурс международной системы. Доверие становится дефицитным быстрее, чем любой минерал или энергоноситель.
Подробнее
Нефть-матушка, или Было ли будущее раньше светлее? || Подкаст «Мировой факультет»
Леонид Григорьев, Фёдор Лукьянов
А нужен ли Персидский залив? Нет, не вообще, а именно как крупный источник углеводородов? Что такое нефть для современного мира и для мира будущего? Об этом и многом другом Фёдор Лукьянов поговорил с научным руководителем департамента мировой экономики НИУ ВШЭ Леонидом Григорьевым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Геополитический «цугцванг»: зачем Еревану опасная игра с российскими инвестициями

Поствыборный этап армяно-российских отношений характеризуется резкими геополитическими манёврами Еревана и бескомпромиссной позицией Москвы. Обозначив друг другу болевые точки, стороны перешли от взаимных упрёков к открытому противостоянию в экономико-правовом поле. Главной целью этой осторожной игры для армянского руководства является подготовка почвы для масштабного вытеснения российского бизнеса и окончательного разворота внешнеполитического курса страны на условный -апад.  

-вонок в Кремль

Телефонный разговор премьер-министра Армении Никола Пашиняна с президентом России Владимиром Путиным, состоявшийся 27 июля 2026 г. по инициативе Еревана, вызвал бурные дискуссии среди экспертов и политологов. Поводом стали заявления армянского премьера на пресс-брифинге, состоявшемся спустя два дня. На вопрос о том, поздравил ли его российский лидер с победой на прошедших выборах , Пашинян с характерным для него ироничным подтекстом ответил: «Нет, не поздравил. Не захотел - не поздравил» [1] . Тонкость здесь в том, что Никол Пашинян преследовал этим звонком не столько экономические, сколько политические и медийные цели, ориентированные как на внутреннюю, так и на внешнюю аудиторию.

Деньги важнее обид: зачем Пашинян прилетел в Екатеринбург?
Давид Мартиросян
Итоговый сигнал Москвы недвусмыслен: комфортные условия работы на российском рынке и дешёвый газ - это политическая субсидия за лояльность, предоставлять которую Еревану без его встречных политических обязательств никто не намерен. Попытка Еревана балансировать между двумя интеграционными проектами, не делая окончательного выбора, работает лишь до тех пор, пока Москва сохраняет терпение.
Подробнее
Вот несколько ключевых причин, зачем, на мой взгляд, совершался этот заведомо безрезультатный звонок:
  1. Демонстрация и фиксация политической легитимности после выборов.
    Несмотря на победу правящей партии на парламентских выборах, официальный Кремль демонстративно воздержался от поздравлений в адрес Никола Пашиняна. В сложившихся условиях армянский премьер-министр стремился использовать сам факт прямого телефонного разговора с Владимиром Путиным как инструмент легитимации своего текущего статуса и итогов голосования в глазах общественности. На упомянутом пресс-брифинге, отвечая скорее внутренним критикам, он парировал усмешки в свой адрес ироничным вопросом: «Российский президент меня не поздравил, но возникает вопрос: с кем он в таком случае разговаривал?» [2] .
  2. Перекладывание ответственности за экономические проблемы.   
    Армянский бизнес в целом и аграрный сектор в частности несут колоссальные по местным меркам убытки из-за ужесточения фитосанитарного контроля со стороны Россельхознадзора, заблокировавшего экспорт ключевых категорий товаров: коньяка, тепличных цветов (около ста миллионов штук ежегодно), молочной продукции, искусственно выращенной рыбы (почти десять тысяч тонн в живом весе ежегодно) [3] . Пашиняну было критически важно продемонстрировать лояльному электорату, что исполнительная власть задействовала все доступные механизмы - от прямых переговоров на высшем уровне до межведомственных консультаций. Подобное медийное позиционирование позволяет сместить фокус общественного недовольства с внутренних управленческих просчётов на внешнее экономическое давление.
  3. Апелляция к обязательствам в рамках ЕАЭС.
    Осознавая неэффективность попыток урегулировать спор в двухстороннем формате, армянский премьер попытался перевести конфликт в юридическое поле многосторонней интеграции. В ходе беседы с Владимиром Путиным он подчеркнул, что вводимые ограничения прямо нарушают договорную базу ЕАЭС . Это дало Пашиняну основание сразу после звонка публично заявить о фактическом «параличе» институтов союза. Таким образом Ереван формирует переговорный задел на будущее и посылает партнёрам сигнал о возможном «начале конца» интеграционного объединения в случае продолжения торгово-экономического давления.
  4. Обоснование стратегического курса на поиск альтернативных партнёров.
    В условиях затянувшегося торгово-экономического противостояния Еревану требовался жёсткий и бескомпромиссный ответ со стороны Кремля. -афиксировав неготовность Москвы идти навстречу, премьер-министр Армении спустя два дня уже транслировал сторонникам и сомневающимся гражданам тезис об объективном отсутствии иного выбора, кроме вынужденного поиска новых торговых площадок и каналов сбыта местной продукции, аргументировав это окончанием «эпохи без альтернативности» .

-вонок Пашиняна в Кремль являлся не наивной попыткой добиться «прощения», а кульминационным шагом. Этот тактический ход позволяет армянскому руководству в краткосрочной перспективе переложить ответственность за неизбежный экономический спад на Москву, зафиксировать текущий статус-кво и подготовить почву для последующих шагов на международной арене, где вокруг Армении разворачивается масштабная дипломатическая игра.
 

ЮКЖД - армяно-российский «секрет Полишинеля»

В текущих реалиях железнодорожная инфраструктура Армении (Южно-Кавказская железная дорога) превращается в удобное поле политического маневрирования со стороны Еревана. Стратегическим инвестором в данной отрасли выступает ОАО «РЖД» в лице своей стопроцентной дочерней компании -АО «ЮКЖД». История сотрудничества началась в феврале 2008 г. [4] , когда руководство Армении передало железные дороги в концессионное управление российской государственной монополии. Основной причиной такого шага стал критический износ транспортной инфраструктуры (включая железнодорожные пути, мосты, локомотивы, вагоны) на фоне острого дефицита собственных бюджетных средств на её модернизацию. Даже при фиксировавшемся на протяжении нескольких лет двухзначном росте ВВП государственный бюджет Армении не имел возможности самостоятельно покрывать миллиардные (в местной валюте) инвестиции, необходимые для поддержания в работоспособном состоянии 726 км железнодорожной сети.

Мы жили по соседству… Можно ли обойтись без эмоций в отношениях с бывшими геополитическими родственниками? || Подкаст «Мировой факультет»
Глеб Кузнецов, Фёдор Лукьянов
Спустя 35 лет после самороспуска Советского Союза его территория остаётся местом, где разворачиваются бурные процессы трансформации. Выборы в Армении - свежий и весьма показательный пример тенденций, которые наблюдаются везде. Об этом Фёдор Лукьянов побеседовал с политическим консультантом Глебом Кузнецовым в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее
По личной просьбе уходившего в тот момент со своего поста президента Армении Роберта Кочаряна российское руководство, исходя из преимущественно геополитических соображений , пошло навстречу Еревану. В связи с этим топ-менеджменту ОАО «РЖД» было директивно рекомендовано принять участие в организованном международном тендере. Согласно Концессионному договору от 2008 г., общий объём зафиксированных инвестиционных обязательств составил около 600 млн долларов (порядка 174,5 млрд армянских драмов по курсу на момент подписания) за весь тридцатилетний период действия концессии [5] . Из этой суммы около четырёхсот миллионов долларов направлялось на модернизацию путевого хозяйства, ремонт мостовых переходов, а также обновление систем сигнализации, связи и электроснабжения. Оставшаяся часть (около 170 млн долларов) предназначалась для обновления, закупки и капитального ремонта локомотивов и вагонов [6] . Согласно официальной отчётности ОАО «РЖД», за прошедший период в инфраструктуру -АО «ЮКЖД» фактически инвестировано почти 400 млн долларов, что свидетельствует о поэтапном и системном выполнении первоначальных обязательств. Важным финансовым аспектом концессии является то, что вся генерируемая прибыль (крайне незначительная) не выводилась в российскую юрисдикцию, а в полном объёме реинвестировалась непосредственно в модернизацию местной железнодорожной сети. В современных геополитических условиях после утраты властных позиций условно пророссийскими силами в Армении и перехода государственного управления к прозападным политикам данное концессионное соглашение Ереван начинает рассматривать как фактор, ограничивающий его геополитические возможности. Премьер-министр Никол Пашинян публично аргументирует позицию тем, что республика теряет конкурентные преимущества на фоне формирования новых международных транспортных коридоров [7] . По его утверждению, крупные европейские и американские инвесторы отказываются от участия в инфраструктурных проектах, имеющих российское присутствие. Армянская сторона подчёркивает стремление избежать прямой конфронтации с Москвой, предлагая компромиссный вариант решения проблемы «в дружеском ключе» - через выкуп концессионных прав специализированной компанией из политически нейтрального государства (в качестве возможных участников рассматриваются Казахстан, ОАЭ или Катар).  

Принцип Estoppel

Главным юридическим барьером для текущей стратегии армянских властей выступает международно-правовой принцип эстоппель ( Estoppel ), который в случае судебного разбирательства станет основным инструментом защиты российской стороны. Согласно данному принципу, субъект международного или гражданского права теряет основание ссылаться на факты или обстоятельства, если его предшествующее поведение демонстрировало их признание. Правительство Армении, начиная с 2008 г., ежегодно принимало инвестиционные программы на заседаниях совместных комиссий, не выдвигая официальных юридических претензий. В связи с этим резкая смена позиции Еревана в 2024-2026 гг. на фоне общего ухудшения российско-армянских отношений при грамотно выстроенной защите будет воспринята международными арбитрами исключительно как политически мотивированный шаг. Адвокаты защиты озвучат неоспоримый аргумент - если инвестиции изначально являлись «некачественными», почему они не оспаривались на протяжении полутора десятилетий.

Независимые эксперты в области международного права оценивают шансы Армении доказать в Международном арбитражном суде при международной торговой палате (ICC) в Париже неэффективность или бесполезность инвестиций ОАО «РЖД» как близкие к нулю.
Вопреки текущей ангажированности европейской правовой системы по отношению к Российской Федерации, в международном коммерческом арбитраже абстрактные категории вроде «пользы» не имеют юридической силы. Судебная инстанция обязана оценивать исключительно предметные факты выполнения зафиксированных в контракте обязательств, а не неоправдавшиеся геополитические ожидания армянского руководства [8] . Публичная риторика Никола Пашиняна, характеризующего железнодорожную инфраструктуру республики как «металлолом», не имеет веса в правовом поле. Определяющую роль в суде сыграют результаты независимых технических экспертиз, которые вне всяких сомнений подтвердят масштабное обновление сети после её критического износа в конце 2000-х годов. Понимая уязвимость своих юридических позиций, армянская сторона пытается использовать публичную риторику как инструмент давления на переговорах, рассчитывая добиться бесконфликтного переформатирования концессионного соглашения. Официальная позиция Москвы по данному вопросу остаётся предельно жёсткой и бескомпромиссной. Её суть сводится к тому, что при расторжении договора Ереван обязан в полном объёме компенсировать все осуществлённые российской стороной инвестиции до последнего цента. Связано это с тем, что -АО «ЮКЖД» изначально рассматривалось Кремлём не как безвозмездный экономический проект, а как долгосрочная геополитическая инвестиция в стратегически важном регионе традиционного влияния . В связи с этим попытка форсированного разрыва концессионных договорённостей несёт для Армении критические риски, выходящие далеко за рамки транспортной отрасли. В условиях отсутствия реального стратегического инвестора, способного покрывать многомиллионные издержки и компенсировать Москве вложенные средства, нынешнее армянское руководство рискует столкнуться с ещё более жёсткими экономическими контрмерами со стороны России. На фоне хронического дефицита национального бюджета попытка односторонней «национализации» ЮКЖД выглядит для Еревана как акт экономического самоубийства. Автор: Давид Мартиросян, кандидат исторических наук, кавказовед.

Армения после выборов: когда геополитика подменяет демократию
Армен Мартиросян
Армении не нужен декоративный парламент. Ей не нужна абсолютная власть, тем более учреждённая «бонусным» большинством. И ей не нужна внешнеполитическая индульгенция для правового беспредела. Республике Армения нужен парламент как подлинный орган народовластия, контроля и ответственности. Именно это, а не надуманная дилемма «Россия или -апад», является сегодня главным содержанием армянского поствыборного кризиса.
Подробнее

Смена вех на фоне мировых сдвигов
Сергей Минасян
Армения пытается компенсировать отсутствие гарантий безопасности от третьих стран заявлениями о многовекторности. Однако в таких форматах априори нет элемента военно-политических гарантий, в отличие от прежней политики комплиментаризма.
Подробнее

ООН, СПИД и национальные интересы России

Организация Объединённых Наций - одно из величайших достижений в сфере международных отношений. Крах этого изобретения человеческого разума явится фактом регресса в общей истории землян. Тем не менее кризисные явления в деятельности ООН очевидны. И вина лежит не собственно на организации, а на странах, являющихся её членами. Неспособность к компромиссам, нежелание учитывать интересы слабых подрывают легитимность ООН, делают её производительное функционирование всё более затруднительным . Но подчас и своекорыстные аппаратные интриги наносят этой общечеловеческой организации существенный ущерб. Дискредитация ООН происходит прежде всего из-за столкновения эгоистических интересов и носит, увы, рутинный характер. 23 июня 2026 г. произошло событие, которое выпадает из череды привычной рутины. В этот день Генеральная Ассамблея ООН проголосовала за документ «Политическая декларация по ВИЧ/СПИДу: сообща покончим со СПИДом к 2030 году». Декларацию поддержали 149 стран, проголосовали против восемь, четырнадцать - воздержались. Восьмёрка стран включает Россию, США, КНДР, Израиль, Буркина-Фасо, Бурунди, Сенегал и Нигер. Данная Декларация стоит в длинном ряду аналогичных документов, посвящённых борьбе с этой страшной болезнью. Её отличие в том, что определяется год - 2030-й, когда этот недуг перестанет представлять собой угрозу для общественного здоровья , хотя в самом тексте документа констатируется: «Выражаем глубокую обеспокоенность тем, что мир не достиг поставленных на 2025 г. глобальных целевых показателей по ВИЧ и не находится на пути к ликвидации СПИДа как угрозы общественному здравоохранению к 2030 г. в условиях, когда стигматизация и дискриминация, гендерное неравенство, нарушения прав человека и недостаточный объём инвестиций продолжают подрывать прогресс». Говорится в документе и о том, что в одном только 2025 г. во всем мире 1,2 миллиона человек заразились ВИЧ-инфекцией, 570 тысяч человек умерли от причин, связанных с ВИЧ/СПИДом, а 8,8 миллиона человек с ВИЧ-инфекцией не имеют доступа к лечению. Признаётся в Декларации и сокращение глобального финансирования мероприятий по борьбе с ВИЧ/СПИДом. До 2030-го осталось всего четыре года. Возникает вопрос - зачем ставить перед человечеством заведомо не реализуемую цель? Один раз, правда, в Декларации допускается уточнение, что под ликвидацией угрозы общественному здоровью понимается сокращение к 2030 г. числа новых случаев ВИЧ-инфекции и смертности от СПИДа на девяносто процентов по сравнению с уровнем 2010 года. Очевидно, что сокращение количества заболеваний ВИЧ и смертей от СПИДа и ликвидация угрозы как таковой - разные вещи.
В любом случае никакой новой стратегии, которая могла бы обеспечить прорыв в избавлении от болезни, унёсшей уже более 40 миллионов жизней, не предложено. Всё те же формулы «снижения вреда», а в качестве центрального момента в борьбе против ВИЧ в Декларации настойчиво определяется забота о тех группах социума, которые чаще всего подвержены заболеванию и в наибольшей степени являются его распространителями.
 Цитируем сам документ: «Согласно глобальным эпидемиологическим данным , наибольшему риску заражения ВИЧ по-прежнему подвергаются ключевые группы населения, к которым относятся... мужчины, которые имеют половые отношения с мужчинами и вероятность инфицирования которых ВИЧ в 18 раз выше; лица, которые употребляют наркотики путём инъекций и вероятность инфицирования которых в 34 раза выше; секс-работницы, вероятность инфицирования которых в 17 раз выше; трансгендерные женщины, вероятность инфицирования которых в 17 раз выше». Все эти «ключевые» группы на -ападе уже давно не относятся к категории индивидов с девиантным поведением. Борьба за права сексуальных меньшинств входит в пакет норм, указывающих на «демократичность». Именно на обеспечение, по сути, привилегированного положения в обществе групп, относящихся к ЛГБТ [1] , направлены широко распространённые программы DEI (Diversity, Equity and Inclusion) - разнообразия, равенства и инклюзивности. Эти программы стали разрушать принципы профессионализма, компетентности, таланта при приёме на работу, выделении грантов в университетах, а также в бизнесе и в системах государственного и муниципального управления на -ападе. Но с приходом к власти в Соединённых Штатах администрации Трампа подход к DEI в Америке стал меняться . Продвижение кадров не за реальные достижения в науке, а за соответствие квоте на представительство секс-меньшинств стало угрожать научному прогрессу в целом ряде отраслей. США - страна, отличающаяся невероятно высоким уровнем прагматизма и большой гибкостью в идеологических вопросах. Добиваясь фактически отказа от DEI , Трамп вступил в конфронтацию с ведущими американскими университетами . Этот новый взгляд на место секс-меньшинств в обществе помог американской дипломатии отвергнуть Декларацию, пронизанную заботой прежде всего о здоровье «ключевых» групп населения. Американский представитель в ООН откровенно сказала о недопустимости посягать на интеллектуальные права американских компаний, выпускающих антиретровирусные препараты, а авторы Декларации, стремясь заручиться поддержкой максимального числа стран, предложили либерализовать их выпуск. Явно популистское и нереализуемое предложение. По сравнению с предшествующими документами на ту же тему Декларация отличается гораздо большей двусмысленностью и противоречивостью, хотя её стратегическая нацеленность очевидна и соответствует курсу прежде всего стран -ападной Европы и её сателлитов типа Украины, а также аппарата ЮНЭЙДС. В итоге документ, поддержанный столь значительным числом стран, может послужить дискредитации ООН, так как, к сожалению, в 2030 г. ВИЧ/СПИД более чем вероятно останется угрозой для здоровья общества.
Правовым фундаментом многополярного мира должен стать Устав ООН
Сергей Лавров
Многополярность укрепляется, и вместо противодействия этому объективному процессу США могли бы стать одним из ответственных центров силы - наряду с Россией, Китаем и другими державами Глобального Юга, Востока, Севера и -апада.
Подробнее
Самый известный и самый скандальный современный французский писатель Мишель Уэльбек устами своего героя в романе «Элементарные частицы» заметил: какую бы чушь ни придумали в Америке, Европа её обязательно подхватит и будет копировать. Уэльбек был прав в отношении Европы, но и в отношении Америки. Американцы сами придумывают умное и глупое, полезное и бессмысленное, сами испытывают, сами принимают или отвергают. Они интеллектуально независимы, в отличие от -ападной Европы, которая следует за Соединёнными Штатами, но несамостоятельность проявляется в том числе в инерционности. Порождённая в США культура воукизма (от англ. woke - «пробудившийся»), яростно отстаивающая реальные и иллюзорные права меньшинств, на данный момент прежде всего сексуальных, в Европе доминирует, а в Америке, несмотря на её прочные позиции, критикуется.   Благодаря умелой дипломатии и грамотной обработке экспертного сообщества стран Глобального Юга европейцы и бюрократы из ЮНЭЙДС получили Декларацию в духе воукизма и DEI . Отвергнув эту Декларацию, Россия ещё раз заявила о своём интеллектуальном суверенитете в столь существенной для общества сфере, как борьба со СПИДом. Осознание своих национальных интересов в этой области, в которой пересекаются чаяния, заботы, трагедии здоровых и больных, медиков и активистов неправительственных организаций, политиков и дипломатов, шло непросто. Несмотря на давление, попытки подкупа и даже шантаж, Россия нашла собственный путь ещё в 90-х гг. прошлого века. Для российского подхода в борьбе и профилактике ВИЧ/СПИДа характерны: максимально широкий скрининг - выявление людей, заражённых ВИЧ-инфекцией; обеспечение пациентов бесплатной антиретровирусной терапией; почти стопроцентное предотвращение передачи болезни от матери к новорождённому. В увязке с этими мерами находятся запрет движения ЛГБТ (Верховный суд нашей страны признал это международное движение экстремистской организацией), наказание за распространение наркотиков (наказуемо распространение наркотиков любого вида). Хорошо известно, что наркоманы легко переходят с одного вида на другой, с этой точки зрения, перевод наркоманов с инъекционного употребления героина на «лёгкий» метадон, что широко пропагандируется западными странами и положительно упоминается в Декларации, принятой ООН в июне, не даёт ожидаемого эффекта, а нередко просто служит пропаганде наркомании. Помимо этого, в России запрещена смена пола. Федеральным законом в июле 2023 г. утверждена норма, которая гласит, что «запрещается осуществление медицинских вмешательств, включая применение лекарственных препаратов, направленных на смену пола».  Гуманнее и с медицинской точки зрения гораздо более оправданным является оказание психологической помощи людям с неопределённой половой принадлежностью. В России борьба против ВИЧ/СПИДа ведётся согласованно многими ведомствами при ведущей роли Министерства здравоохранения. Позиция, которую занимает Россия на международной арене, имеет своей базой политику, осуществляемую внутри страны. В пользу того, что российский путь имеет преимущества перед западным (теперь правильнее говорить западноевропейским), навязываемым всему миру, говорит ситуация с ВИЧ/СПИДом на новых российских территориях, ранее находившихся под юрисдикцией Украины и испытавших на себе все методики, которые провозглашаются как единственно верные в июньской декларации. В борьбе со СПИДом мы идём своим путём не из-за любви к оригинальности, а вследствие тщательно изученных и правильно понятых национальных интересов в области защиты здоровья своего общества.
Россия должна иметь свой идейный облик, уникальный и всегда и везде узнаваемый. Мы выступали и будем выступать за отделение здравоохранения от политики - императив, которому мы следовали и будем следовать. Приоритет - здоровье человека, вне зависимости от его пола, расы, религии.
 Власть и деньги разделяют людей, но разделительным силам должны противостоять силы, которые нас объединяют в хрупкое, очень уязвимое сообщество проживающих на маленькой планете под названием -емля. Медицина в списке тех сил, которые должны объединять. Солидарное голосование в ООН России и США по Декларации о борьбе со СПИДом - факт отрадный. И будем надеяться, что это не исключение из правила, а сближение в понимании своих национальных интересов и интересов всех обитателей нашей планеты. Авторы: Евгений Кожокин, доктор исторических наук, профессор МГИМО МИД России Алексей Мазус, доктор медицинских наук, директор Международного учебно-методического центра вирусологии человека Российского университета дружбы народов
Медицина и политика: опыт и современность
В середине марта, ещё до введения карантинного режима, Совет по внешней и оборонной политике провёл (офлайн!) свой традиционный лекторий в Культурном центре -ИЛ. Он был посвящён медицинской теме. С Фёдором Лукьяновым беседовали журналист Алексей Паевский и писатель Александр Поволоцкий, оба специализируются на истории медицины. Предлагаем краткое изложение дискуссии.
Подробнее
Рамочная концепция болезни: недуг, общество и история
Чарльз Розенберг
Пандемия стала главным событием 2020 г., и общественно-политические последствия её столь многообразны, что в тень отступила медико-социальная составляющая. Мы публикуем классическую статью знаменитого историка медицины, профессора Гарвардского университета Чарльза Розенберга. Она вышла в 1992 г. в качестве вступления к коллективной монографии "Framing Disease: Studies in Cultural History". Публикуется с любезного разрешения автора.
Подробнее

Осторожно, спойлеры!

Ближний Восток традиционно перенасыщен различными переменными, множественность которых предопределяет практически перманентное состояние «идеального» кризиса. В 2014 г. в геополитическое пространство региона, и без того тесное, ворвалась йеменская группировка «Ансар Алла», обычно называемая хуситами. Нынешний виток конфликта на Ближнем Востоке, связанный с противостоянием американо-израильской коалиции и Ирана, вывел статус хуситов на качественно новый уровень влияния и вовлечённости в ближневосточные процессы. Из локальной вооружённой группировки, запертой в пределах Йемена, они превратились в силу, определяющую расклад сил на Ближнем Востоке . Всё началось с решительного шага - объявления морской блокады Саудовской Аравии, которая почти сразу перешла в практическую плоскость: удары по саудовским нефтяным танкерам в Красном море и Аденском заливе, атаки на нефтяную инфраструктуру королевства. Эр-Рияду пришлось экстренно перенаправлять суда в обход - через Суэцкий канал, а трафик через стратегический Баб-эль-Мандебский пролив рухнул на десятки процентов. Но по-настоящему значимым стало то, как хуситы вписались в большую геополитическую игру. Их шаги по эскалации совпали с американо-иранскими переговорами о временном прекращении огня, в ходе которых Вашингтон пытался «привязать» йеменский трек к общей сделке. Таким образом, хуситы являются сейчас главными спойлерами современного Ближнего Востока, обладающими обширным функционалом.

Йеменские хуситы: кто это, почему и против кого?
Сергей Серебров
Кто такие йеменские хуситы? Откуда у них столь впечатляющая военная мощь? Какие у них на самом деле отношения с Ираном? Как широко простираются их амбиции? Как к ним относятся арабские страны и другие течения в исламе? Почему йеменские хуситы являются проблемой для Соединённых Штатов? Об этом Фёдору Лукьянову рассказал Сергей Серебров, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН, в интервью для передачи «Международное обозрение».
Подробнее
 

Функция первая - отвлекающая

Основной задачей хуситов в текущих ближневосточных реалиях видится сопровождение иранской региональной игры в рамках геополитического проекта «Ось сопротивления». После падения асадовской Сирии значение йеменского крыла этого конструкта существенно возросло: фактически движение «Ансар Алла» осталось наиболее действенным из дополнительных акторов, активация которого способна реально оттянуть на себя внимание и военно-политические ресурсы противников Исламской Республики. При этом ценность указанного прокси-актива множится за счёт потенциала хуситов воздействовать не только на региональную динамику, но и на глобальные процессы. В контексте Ближнего Востока йеменское движение поддерживает постоянное напряжение на Аравийском полуострове, чем достигает сразу несколько целей. Во-первых , частично купируются возможности монархий по преодолению логистических ограничений. Так, Саудовская Аравия давно продвигает планы строительства нефтяного порта и трубопровода в йеменской провинции Аль-Махра как экономически выгодную альтернативу существующим морским путям, однако всё упирается в позицию хуситов. Их военный потенциал и готовность при поддержке Тегерана открыть новый фронт превращают проект в зону неприемлемого риска. Во-вторых , «Ансар Алла» выступает постоянным источником угрозы для экономической деятельности КСА. Только за последние пять лет движение наносило удары по нефтегазовой инфраструктуре обеих ведущих монархий полуострова - Саудовской Аравии и Объединённых Арабских Эмиратов. В КСА атакам подвергались НП- в Джазане и Янбу, нефтяные танкеры в Красном море и стратегические объекты в глубине территории; в ОАЭ - топливный склад ADNOC в Мусаффе и суда у порта Фуджейра. Хотя другие страны полуострова пока избежали прямых ударов, эскалация создаёт угрозу для всей энергетической безопасности аравийских монархий. В-третьих , деятельность хуситов заточена под отвлечение военных ресурсов, что стало особенно актуально для Ирана в связи с началом нормализации арабо-израильских отношений в формате «Соглашений Авраама» под патронатом администрации американского президента Дональда Трампа.

На глобальный уровень потенциал хуситов масштабируется за счёт их прямого влияния на мировую экономику. Атаки и систематические угрозы движения в Баб-эль-Мандебском проливе уже обрушили судоходный трафик более чем наполовину.
В частности, саудовским экспортёрам пришлось перенаправлять танкеры через Суэцкий канал. Помимо этого, произошёл взрывной рост страховых премий для всех судов, следующих из Азии в Европу. Однако подлинный масштаб угрозы раскрывается лишь в связке с иранским рычагом: одновременное закрытие Баб-эль-Мандеба и Ормузского пролива перекроет два жизненно важных узла мирового энерготранзита, через которые ежесуточно проходит почти треть всей морской нефти и пятая часть сжиженного природного газа. Результатом станет не просто ценовой скачок на биржах, а системный коллапс глобальных цепочек поставок, по последствиям превосходящий даже закрытие Суэцкого канала, в силу отсутствия альтернативных маршрутов для столь колоссальных объёмов ближневосточного сырья. Данный факт превращает хуситов из региональной помехи в прямого участника формирования мировой энергетической политики. К этому можно добавить сопутствующие проблемы для мировой торговли морем другими товарами.  

Функция вторая - предупредительная

Деятельность хуситов также состоит в том, чтобы предвосхитить эскалацию на Ближнем Востоке и предостеречь часть участников региональных процессов от дальнейших шагов в этом направлении. По сути, «Ансар Алла» отыгрывает роль жупела для государств, готовых продолжать открытое, острое противостояние с Ираном или каким-либо образом принимать в этом участие. Именно в этом качестве хуситы выходят за рамки функционала классической прокси-армии, выступая своеобразным спойлером - силой, наглядно демонстрирующей региональным и внерегиональным игрокам, что именно произойдёт, если противники Ирана не остановятся и продолжат наращивать давление на Тегеран. Йеменский театр превратился в полигон, на котором сценарий широкомасштабного регионального коллапса проигрывается в режиме реального времени, а результаты этой - пока ещё ограниченной - «репетиции» видны каждому. Так, де-факто перекрытие Баб-эль-Мандеба в связке с иранской угрозой Ормузу, систематические удары по саудовской и эмиратской инфраструктуре, подрыв глобального судоходства и т.д. - всё это последовательное предъявление миру модели того, как будет выглядеть Ближний Восток в случае перерастания нынешней конфронтации в полномасштабную войну. Вместе с тем «Ансар Алла» выполняет функцию механизма, переводящего геополитические риски из области абстрактных построений в осязаемую реальность: каждая атака движения - это предупреждение о том, что дальнейшая эскалация с участием Израиля, США или их союзников в -аливе с высокой долей вероятности запустит цепную реакцию, остановить которую уже не удастся. Послание адресовано не только Эр-Рияду и Абу-Даби, но и Вашингтону с Тель-Авивом. Намёк более чем прозрачен: решение о военной операции против Ирана способно окончательно развязать хуситам руки, и тогда движение, как минимум, перейдёт от точечных ударов к тотальной блокаде Красного моря, а как максимум - к скоординированному с Тегераном перекрытию сразу двух стратегических проливов, лишив мировые рынки доступа к ближневосточной нефти и задушив морскую торговлю между Азией и Европой. В подобном случае хаос, существующий сегодня лишь в мрачных прогнозах профильных «мозговых центров», рискует стать повседневной ближневосточной (и не только) реальностью.

Иранские прокси: цепь сопротивления
Николай Кожанов
Иран превратился в первостатейного игрока. И дело не только в собственной армии, вполне мощной, но в системе союзных Тегерану структур - прокси - от Аравийского полуострова и Ливана до Ирака и Афганистана. О невидимой, но мощной «оси сопротивления» Фёдору Лукьянову рассказал Николай Кожанов, старший научный сотрудник ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН, в интервью для программы «Международное обозрение».
Подробнее
Таким образом, хуситы - то самое «чеховское ружьё», о котором следует вспоминать всякий раз, когда кто-либо из акторов начинает всерьёз рассматривать вариант силового решения «иранской проблемы». -адача движения - не столько война и «победы» как таковые, сколько подтверждение простого тезиса: победы в классическом понимании здесь не будет в принципе; регион, скорее всего, просто скатится в состояние, при котором - с соответствующими издержками для мировой экономики - проигравшими окажутся все.    

Функция третья - стабилизирующая  

Отмеченное выше можно дополнить тем, что спойлеры также призваны стабилизировать турбулентность. Сегодняшние геополитические завихрения на Ближнем Востоке  во многом связаны с продолжающимся болезненным поиском регионального баланса, в котором Иран должен занять место одного из определяющих центров силы . Все попытки воспрепятствовать этому контрпродуктивны для международной безопасности и на региональном, и на глобальном уровнях. В этом контексте функция хуситов может трактоваться в качестве необходимого элемента учёта интересов Тегерана всеми внутренними и внешними участниками ближневосточных процессов, что в итоге способно привести к пониманию действующих правил игры и существующих ограничителей.  Подобная, на первый взгляд, парадоксальная, трактовка находит подтверждение в самой логике международных отношений: устойчивые региональные порядки складываются не через подавление восходящих центров силы, а через их встраивание в общую архитектуру безопасности с признанием, пусть и вынужденным, их сфер интересов. Попытки же изоляции таких игроков, как правило, лишь консервируют конфликтный потенциал.

Принуждая оппонентов к учёту иранских позиций, хуситы фактически выполняют функцию дисциплинирующего механизма.
Показательно, что в схожей логике складывались и иные «балансы страха»: биполярное противостояние XX века, начавшись с череды острейших кризисов, породило в итоге разветвлённую систему взаимных сдержек и каналов деконфликтации. Не исключено, что и ближневосточный трек через болезненные пробы и ошибки движется к аналогичному результату: негласной кодификации «красных линий» и в средне-, долгосрочной перспективе формированию действенных правил игры, при которых иранская субъектность перестанет оспариваться силой. Следовательно, оставаясь фактором турбулентности в тактическом измерении, стратегически хуситы работают на становление более предсказуемой, а значит, и более устойчивой региональной конфигурации.  

***

Подводя итог, можно констатировать: за минувшее десятилетие хуситы проделали путь от периферийного раздражителя до системного элемента ближневосточной архитектуры, а их «спойлерский» функционал (отвлекающий, предупредительный и стабилизирующий) де-факто встроился в региональное уравнение безопасности. Дальнейшая траектория движения, скорее всего, будет определяться не столько внутренней йеменской динамикой, сколько общим вектором американо-иранского противостояния: деэскалация способна конвертировать накопленный движением потенциал в переговорные дивиденды Тегерана, тогда как силовой сценарий с высокой долей вероятности превратит нынешнюю «репетицию» регионального коллапса в полноценную премьеру - со всеми вытекающими издержками для мировой экономики . Парадокс, однако, заключается в том, что на финал подобной постановки уже фактически  намекнули сами хуситы. Автор: Денис Миргород, кандидат политических наук, профессор кафедры международных отношений, политологии и мировой экономики ИМО Пятигорского государственного университета, старший научный сотрудник НОЦ «Международные политические исследования Большого Средиземноморья» Севастопольского государственного университета.

Война в -аливе: принуждение к новой логистике
Михаил Берновский
Если на Ближнем Востоке всё останется как есть - в состоянии хаоса, на глобальном уровне придётся сменить вектор с логистики «с колёс» на логистику хранения и резервирования. Это не создаст и не увеличит мировую инвестиционную и производственную активность, напротив, уведёт страны в суверенные проекты по обеспечению энергобезопасности и снижению энергопотребления.
Подробнее

Политика ловушек и динамика эскалации в иранской стратегии США и Израиля
Лиса Иссак
Война, начатая Израилем и Соединёнными Штатами, представляет собой акты агрессии против Ирана, а также нарушение международного права. Иран проявил стойкость, вопреки ожиданиям администраций Трампа и Нетаньяху, предвкушавших быстрый крах иранского режима. Тем не менее конфликт привёл к тому, что Иран попал в две ловушки, умышленно расставленные Израилем и США.
Подробнее

«Деанкориджизация»: причины и последствия

Визит Владимира -еленского в США на похороны сенатора Линдси Грэма (признан экстремистом и террористом в РФ), казалось, должен был логично завершить наметившийся разворот в подходе Вашингтона к украинскому кризису и отношениям с Россией. Однако содержательная пустота американо-украинской встречи в верхах как нельзя лучше подчёркивает - развеивая «дух Анкориджа», действующая администрация не собирается изменять политике дистанцирования от конфликта. Хотя медовый месяц российско-американских отношений первого года второго срока Трампа прошёл, их дальнейшее развитие сохраняет вариативность.  

Чудеса на виражах

Состоявшийся 28 июля визит украинского лидера в Вашингтон рассматривался многими внутренними и внешними наблюдателями как попытка закрепления наметившегося разворота администрации Трампа в отношении Европы и России. Его начало можно отнести к саммиту Группы семи в Эвиан-ле-Бене в середине июня - по итогам мероприятия американский президент подписал-таки итоговое коммюнике в поддержку Украины и с осуждением российской политики (в прошлом году он от подписания такого документа отказался). Далее последовал ряд заявлений американских официальных лиц, самым громким из которых стало дезавуирование госсекретарём Рубио результатов Анкориджа: дескать, там шли только обсуждения, ни о каких соглашениях, даже джентльменских, речи не шло. На саммите НАТО в Анкаре американский президент подписал итоговое коммюнике, содержащее тезисы в поддержку Киева, а в ходе встречи с Владимиром -еленским пообещал разрешить Украине развернуть производство противоракетных систем «Пэтриот». Наконец, администрация Трампа деятельно поддержала так называемый «закон Грэма», подразумевающий ужесточение санкций в отношении России - от последнего с осени прошлого года Вашингтон также воздерживался. Изменилась и риторика самого Трампа, который высказывается всё более «проукраински».
Наибольший резонанс вызвало высказывание Трампа, что удары по российской инфраструктуре приближают завершение конфликта. Это можно считать серьёзным поворотным пунктом - прежде в администрации, судя по всему, были уверены, что давление на Россию в принципе малопродуктивно и от эскалационных шагов и высказываний воздерживались.
 Изменение риторики сопровождалось видимой стагнацией переговорного процесса. Последний было получил новый импульс - большой юбилей американской государственности 4 июля сопровождался телефонным разговором на высшем уровне между лидерами США и России. Американский президент публично заявил о намерении возобновить контакты с Москвой после встречи с союзниками и украинским руководством на площадке саммита НАТО. Однако безрезультатная встреча глав внешнеполитических ведомств России и Соединённых Штатов в Маниле продемонстрировала отсутствие переговорных перспектив, во всяком случае сейчас. Стороны зафиксировали противоречия, а госсекретарь Рубио констатировал провал саммита в Анкоридже - данная страница отношений может быть теперь смело перевёрнута. Всё это вызвало разочарование в российском информационном и экспертном пространстве. В публичной дискуссии по вопросу о политике и роли США в украинском конфликте сформировалось, по сути, две точки зрения. Первая заключается в признании окончания «духа Анкориджа» и исчерпании сколь-либо позитивной роли администрации Трампа как в переговорном процессе, так и в более широком контуре российско-западных отношений. Вторая - радикальная констатация того, что саммит в Анкоридже и весь сопровождавший его переговорный процесс и вовсе с самого начала был уловкой Вашингтона, чтобы отвадить Москву от каких-либо больших эскалационных шагов. Теперь же Вашингтон демонстрирует истинные намерения, которые неизменны: нанесение России стратегического поражения. Фактически последним публичным адвокатом сохранения ставки на диалог с Белым домом остаётся российский президент . И для такой позиции есть веские основания. Важным аспектом является то, что, меняя оформление своего подхода, Соединённые Штаты по-прежнему воздерживаются от конкретных эскалационных шагов, которые можно было бы трактовать как пусть и усечённый, но возврат к политике администрации Байдена. Пресловутый «закон Грэма» хоть и является серьёзным антироссийским шагом, рассматривается действующей администрацией скорее как сигнал и некий «Дамоклов меч», очередная «большая дубинка», которой можно размахивать или держать за спиной.
Блеск и нищета империи
Дмитрий Новиков
День Независимости является в США праздником священным. Тринадцать американских колоний отстояли самостоятельность в ожесточённой борьбе с Великобританией, в ходе которой сформировалась американская нация. Война породила свой пантеон полубогов - отцов-основателей, героическую мифологию и специфическое самосознание. Америка окончательно стала градом на холме, центром будущей «империи свободы».
Подробнее
Реальное использование наиболее чувствительных элементов этого закона - экономическое давление на потребителей российских энергоресурсов - пока ограничено из-за сохраняющейся напряжённости на Ближнем Востоке, и без того завышающей цены на нефть. Полновесное включение дополнительных санкционных мер по «закону Грэма» в связи с этим фактически будет, вероятнее всего, отложено до конца этого - начала следующего года. А там, может, и не понадобится - вряд ли у администрации Трампа тут есть чёткий и определённый долгосрочный план. Впрочем, сбрасывать со счетов «закон Грэма» также нельзя. Это очередной источник долгосрочных санкционных рисков и шаг в сторону институционализации российско-американской конфронтации. В более чувствительных для Москвы областях Трамп остаётся аккуратным. Инициатива о развёртывании производства систем «Пэтриот» выглядит скорее как мягкое дезавуаирование обещаний усилить украинскую противоракетную оборону уже к 2027 году. Развёртывание производственных мощностей займёт годы, а «расходников» даже для систем, имеющихся в распоряжении ВСУ, не хватает уже сейчас. В этом смысле данная инициатива - также шаг в сторону долгосрочного закрепления военно-политического противостояния, но вряд ли что-то, что может всерьёз повлиять на конфликт и переговорный процесс. Ещё более характерно упорное отрицание Трампом помощи Ирану со стороны России и КНР. В иных обстоятельствах установление факта (для этого в нынешних условиях уже не нужно никаких доказательств) предоставления военной поддержки Тегерану со стороны Москвы могло бы стать отправной точкой для серьёзного ужесточения курса во всех сферах. Трамп, однако, показывает, что не желает серьёзной эскалации ни с Россией, ни с Китаем . В том числе, видимо, исходя из соображений, что, если такая эскалация произойдёт, призрачная помощь Ирану может оказаться весомой. Реинтегрируясь в общезападный антироссийский курс, администрация Трампа проводит границы своего участия в этом процессе. Они могут двигаться в сторону повышения градуса конфронтации с Москвой и обратно. Но они есть и пока не позволяют говорить о содержательном изменении подхода Вашингтона к украинскому конфликту. Скорее речь о коррекции курса. Визит -еленского, приуроченный к похоронам, как нельзя лучше это подчёркивает. Символически очень благожелательно: украинский лидер являлся одним из почётных гостей, присутствовал в Сенате во время принятия «закона Грэма», и был удостоен нескольких тёплых слов со стороны Трампа во время рабочей встречи. Но Киев не получил от визита почти ничего. Во всяком случае - ничего материального, и почти ничего - политического. По-видимому, сам визит и закрытая встреча с Трампом служили главным образом доведению до украинского руководства текущих пределов американской вовлечённости.
В каком-то смысле -еленский получил своеобразный карт-бланш - его запросную позицию одобрили, но её достижение возложено на саму Украину и её непосредственных союзников. «Верим, что справитесь - давайте и дальше сами. Мы будем готовы акцептовать результат» - вот короткое резюме подхода Вашингтона в настоящий момент.
 То есть украинскую формулу урегулирования там, вполне возможно, могли и принять - пока за закрытыми дверьми, но бремя реализации США делегируют воюющим сторонам, предлагая лишь услуги по фиксации конечного результата. Таким образом, текущую политику в отношении России и украинского конфликта можно назвать «управляемой деанкориджизацией». С одной стороны, администрация освобождает себя от каких-либо обязательств - реальных или умозрительных, формальных или джентльменских - перед Москвой, констатируя, что условия урегулирования, по-видимому, будут далеки от обсуждаемых в Анкоридже формул и не в российскую пользу. Это, безусловно, негативный тренд, чреватый долгосрочными последствиями. Превращаясь из «честного брокера» во вполне «нечестного», пусть и вяло, но подыгрывающего противной стороне, Трамп закрывает окно возможностей для вывода российско-американских отношений из конфронтационной стойки. С другой, Вашингтон по-прежнему сохраняет автономию и даже некоторую отчуждённость на фоне солидарности остального -апада в части противостояния России. Такая политика «отчуждённой конфронтации», по-видимому, является максимумом, на который можно рассчитывать в отношениях с США. В какой мере такая политика устойчива и не сеются ли сегодня зерна ещё большего ужесточения американского курса? Для ответа на этот вопрос необходимо понять причины корректировки подхода Соединённых Штатов.  

Причины коррекции

Главная причина «деанкориджизации» на поверхности - в Вашингтоне происходит переоценка расстановки сил и возможностей сторон в конфликте. Это непосредственно влияет на диалог и с союзниками, и с Москвой.  Корни переоценки едва ли следует искать исключительно в демонстративных успехах Киева по нанесению ущерба российской энергетике и логистике . Хотя западная пресса рисует образ Трампа, впечатлённого картинками и видео горящих НП-, причины изменения следует искать от противного: не в украинских успехах, а в переоценке возможностей Москвы. Придя к власти в начале 2025 г., Дональд Трамп и представители его ближайшего окружения, по-видимому, опирались на картину российско-украинского конфликта, далёкую от объективной. Можно предположить, что катализатором искажённого восприятия стало гипертрофирование роли американской военной и экономической помощи Киеву. Оно, в свою очередь, было вызвано отсутствием реальных профессиональных компетенций для объективной оценки и вполне искренней ненавистью к политическим противникам и их курсу. Украина в этой картине мира представлялась слабой страной, заполняемой американскими финансовыми, военно-техническими и организационными ресурсами. Это автоматически вело к переоценке возможностей Москвы. Россия, полагали в команде Трампа, крупная военно-промышленная держава, которая сломит украинское сопротивление, если Вашингтон минимизирует свою поддержку. Такое развитие событий позволило бы Дональду Трампу, как ему, видимо, казалось, самолично провести черту размежевания между Россией и Украиной и вести эффективную дипломатическую игру в части определения послевоенного статус-кво.
Чугунная проза реальности
Василий Кашин
Стартовавший в январе 2026 г. процесс реальных переговоров по урегулированию украинского кризиса привел к новому обострению дискуссии о целях и продолжительности СВО. К сожалению, они часто ведутся в мифологическом пространстве вне связи с целями войны, которые фиксировались российским руководством на разных её этапах и в полном отрыве от российских, украинских и международных политических реалий.
Подробнее
Данная картина мира игнорировала положение дел «на земле», характеризующееся гораздо более сложными военно-стратегическими обстоятельствами.  Тем не менее действующая администрация руководствовалась такими заведомо упрощёнными представлениями на протяжении всего 2025 года. Отчасти это подтверждается периодическими заявлениями президента США, в которых он с большим удивлением констатировал отсутствие существенного прогресса в ходе военной кампании - по-видимому, вполне искренне. Дональд Трамп оказался в роли барона Вревского из стихотворения «Песня про сражение на реке Чёрной»: «Князь, возьми ты эти горы, не входи со мною в ссору». Данное представление в какой-то мере могло подпитываться и особенностями аппаратного устройства внешнеполитической команды Трампа. Глубокое недоверие, которое верхушка нынешней администрации испытывает к «глубинному государству» и особенно разведывательному сообществу, по-видимому, создало в Белом доме достаточно вязкую среду, затрудняющую доведение до первого лица объективной информации и экспертных оценок. Последнее обстоятельство хорошо продемонстрировала иранская кампания, развёрнутая без опоры на объективные данные разведки и консультации со специалистами по стране и региону. Как видно, в Белом доме могли отталкиваться от весьма фантасмагоричных представлений о положении дел, основанных на достаточно общих оценках и личном субъективном опыте. Соответствующая картина мира определяла подход администрации Трампа к диалогу с Москвой и в первые месяцы второго срока, и в Анкоридже. Она в какой-то мере освобождала американское руководство от необходимости предпринимать избыточно резкие шаги в отношении союзников. Свёртывание большей части американской помощи в сочетании с демонстративным политическим третированием Киева и Европы в понимании Дональда Трампа должно было создать благоприятные условия для наращивания российского военного давления на Украину. Вашингтон же не видел за собой каких-либо моральных или практических обязательств по принуждению второй стороны к миру, особенно если такие шаги требовали задействовать заметные политические ресурсы или противоречили другим американским интересам. То, что военного давления не хватило, чтобы создать условия для урегулирования в течение года, стало главным фактором переосмысления американским руководством реального положения дел. На это наложился и опыт, полученный от военной операции против Ирана . Столкнувшись с собственным масштабным конфликтом, администрация Трампа неизбежно должна была получить более объёмное представление об анатомии военно-политических кризисов и проблемах их дипломатического урегулирования. Немаловажно и то, что в ходе противостояния с Ираном правящая в Вашингтоне команда, судя по всему, наладила более конструктивные связи с собственными военными и разведывательными институтами. Всё это способствовало и более сложному восприятию различных внешнеполитических обстоятельств, в том числе российско-украинского конфликта. Информационная картинка украинских ударов по российской инфраструктуре стала лишь вишенкой на этом многослойном торте внешнеполитического переосмысления. Сомнительно, что, отказавшись от изначальной картины мира («Россия сильнее Украины и будет побеждать, а мы их помирим за счёт некоторых украинских интересов»), администрация Трампа сменит её на зеркально отражённую, но столь же примитивную («Украина сильнее России и будет побеждать, а мы их помирим за счёт некоторых российских интересов»). По-видимому, в Вашингтоне по-прежнему исходят из того, что Россия имеет значительное военное преимущество, но теперь лучше осознают масштаб, сложность и нелинейность конфликта.
Украинские удары по российской инфраструктуре служат иллюстрацией того, что слабейшая сторона в современных конфликтах имеет большой арсенал инструментов ассиметричного воздействия на противника. Это не может не напоминать американскому руководству собственный опыт полного таких асимметрий противостояния с Ираном.
 Отсюда и публичное подзуживание Киева: его «дроновое наступление» на фоне сохраняющихся трудностей на фронте воспринимается Вашингтоном как эффективный способ укрепления переговорных позиций путём ассиметричного воздействия. Уж если сама администрация Трампа вынуждена проявлять гибкость с Ираном, значит и Москве придётся делать то же с Украиной. Простая прагматика, вытекающая из собственного опыта. Описанный пересмотр восприятия конфликта не является единственной причиной корректировки курса. В рамках анализа политики Вашингтона следует упомянуть ещё, как минимум, две других: специфику трансатлантических отношений и внутренние обстоятельства. Они вторичны, но важны для общей картины. Трансатлантическая природа корректировки американского подхода к Украине вытекает из роли, которую российско-украинский конфликт играл в качестве инструмента трансформации отношений Вашингтона с союзниками. На протяжении почти всего 2025 г. администрация Трампа недвусмысленно использовала украинский конфликт и заигрывания с Москвой как инструмент «продавливания» европейцев. Главной целью являлось стимулирование повышения европейских оборонных расходов и их распределение, благоприятное американским интересам. То есть - использование значительной их части для закупок американского вооружения и сохранение общей военно-технологической зависимости союзников от США. «Тестовое» тотальное отключение Украины от американской помощи весной 2025 г. ориентировано не только на «наказание» Киева, но и на запугивание европейских союзников, которые после этого активизировали планы по увеличению оборонного бремени. Отношения с Россией имели, помимо всего прочего, схожую функцию. Визиты Уиткоффа в Москву и обсуждение масштабной нормализации - фактически «перезагрузки» - российско-американских отношений (нормализация работы дипмиссий, обсуждение экономических проектов по линии Дмитриев - Уиткофф, гуманитарные и спортивные инициативы) также нервировало американских союзников. Фактически, им демонстрировалась возможная неблагоприятная альтернатива в случае отказа от следования в фарватере диктуемой Трампом повестки - дальнейшее сближение с Москвой и ускорение американского исхода из Европы.
Сверхновый европейский порядок или прогрессирующий евросклероз?
Дмитрий Ефременко
Пройдёт время, прежде чем всеми сторонами будет осознана настоятельная потребность в новом внутренне и внешне сбалансированном европейском порядке. Для России он необходим, чтобы обезопасить себя с -апада и реализовать проект желаемого будущего, с Европой уже не связанного.
Подробнее
Хотя трансатлантические отношения продолжают преображаться и остаются полными противоречий, саммит НАТО в Анкаре продемонстрировал, что администрация Трампа в целом довольна выполнением союзниками «домашнего задания». Американскому руководству продемонстрирован текущий прогресс в наращивании оборонных расходов, а также амбициозные планы в части модернизации европейских войск и вооружений - с предполагаемыми многомиллиардными контрактами для американского ВПК. Немаловажную роль сыграли и успехи украинского «дронового наступления». Вашингтону оставалось констатировать, что европейцы сумели мобилизоваться и самостоятельно обеспечить Украине достаточную поддержку для сопротивления. На этом фоне потребность в продолжении давления на Европу по этим чувствительным сюжетам (российско-американские отношения и Украина) фактически отпала. Наконец, аппаратные обстоятельства, заключающиеся в видимом укреплении позиций Марко Рубио как «царя внешней политики». В известной степени тренд отражает более широкий процесс усиления позиций профессионалов и некоторое ослабление «дилетантов-лоялистов» (в том числе предположительно - Стивена Уиткоффа). Это вполне естественно и даже неизбежно для больших бюрократических структур после смены начальства. Подход профессионалов к России - инерционно жёсткий. Едва ли Рубио можно записать в доктринёры с заведомо ястребиным подходом, в отличие от того же сенатора Грэма. Вся карьера Рубио говорит о нём как сухом прагматике, который будет реализовывать линию, обозначенную начальством. Но и сам Рубио, и профессиональная внешнеполитическая бюрократия и экспертиза будут предлагать хозяину Белого дома воздержаться от революций и придерживаться более консервативных сценариев. -ачем придумывать новую «перезагрузку» российско-американских отношений, когда страны находятся в колее конфронтационной инерции, выход из которой либо невозможен, либо требует расхода огромного политического капитала.  

Выводы для России

Главный вывод для российских интересов: наблюдаемая «деанкориджизация» - не коренное изменение, а корректировка курса. Она вызвана не только и не столько внешними обстоятельствами, сколько переосмыслением и рефлексией, а также естественным «устаканиванием» действующей администрации. Подходя к экватору, вторая администрация Трампа перестаёт быть революционной и становится инерционной. В случае с Россией революционным устремлением являлась форсированная нормализация отношений с Москвой. Курс на стабильное поддержание конфронтации является инерцией. Это, по-видимому, самый значимый аспект корректив и главное содержательное изменение. Вашингтон не спешит коренным образом пересматривать позицию в отношении украинского конфликта и не отказывается от своего посредничества. Но администрация Трампа фактически смиряется с отказом от изначально заявленного курса на «перезагрузку» отношений с Россией в целом.
Украинский вопрос не просто «закупорил» собой вены, по которым в российско-американские отношения могла бы пойти свежая кровь. Теперь уже сама администрация Трампа начинает расставлять блоки, которые будут иметь долгосрочный характер.
 В случае завершения украинского конфликта до конца срока действующей администрации какие-то шаги в части нормализации отношений возможны, но будут носить заведомо усечённый характер. Очевидно, к пафосу амбициозных планов 2025 г. (как туннель через Берингов пролив, например) вернуться будет затруднительно. По-видимому, окно возможностей по пересмотру российско-американских отношений, открывшееся в 2025 г., уже почти закрыто. Вторая половина действующей администрации может принести ещё больше негативных тенденций, продолжая укреплять конфронтационную колею - на это будет работать и бюрократическая инерция, и оппозиция в Конгрессе, которая, скорее всего, усилится по итогам промежуточных выборов . Следующее окно, скорее всего, откроется лишь после 2028 года. Размер его будет определяться как цветом следующей администрации, так и набором геополитических и прочих обстоятельств. Применительно к текущему моменту, по-видимому, следует обратить внимание на следующие несколько аспектов. Во-первых , США остаются автономным актором внутри -апада в части противостояния России, совершая в этом направлении избирательные и пока достаточно второстепенные шаги. В российских интересах поддерживать эту автономию. Пока Вашингтон солидаризируется с остальным -ападом и Украиной на словах, не предпринимая критически значимых действий, эта конфигурация может считаться удовлетворительной для Москвы. В этой связи целесообразно поддерживать диалог и выражать интерес в американском посредничестве, не закрывая дверь и для обсуждения перспективного сотрудничества после гипотетического завершения конфликта. Иными словами, текущую линию поведения целесообразно не менять. Во-вторых , несмотря на корректировку курса в сторону солидаризации с Европой и Украиной, Вашингтон сохраняет значение как посредник, пока поддерживается его автономная роль в части противостояния России и отчуждённость в отношении украинского конфликта. Сейчас США остаются единственной политической силой на -ападе, с которой можно вести серьёзный и достаточно конструктивный разговор. Вашингтон обладает достаточными возможностями для обеспечения и поддержания мирной сделки, если таковая случится. Будет ли для этого политическая воля и насколько честными окажутся американские гарантии - другой вопрос. Ответ на него - поддержание у России достаточного военно-силового потенциала . Наконец, России целесообразно принять собственную формулу «деанкориджизации». В условиях фактического дезавуирования всего сказанного на саммите в Анкоридже апеллирование к обсуждаемым там формулам является, вероятнее всего, контрпродуктивным. Россия может исходить из того, что все проекты анкориджского и постанкориджского периода более не имеют политической легитимности. Москва вольна подходить к любым новым обсуждениям максимально гибко, будучи связанной только собственными военными и ресурсными ограничениями. Это может открыть российской дипломатии дополнительное пространство для манёвра. А оно потребуется, так как всякая война всё равно заканчивается переговорами и мирным соглашением. Автор: Дмитрий Новиков, кандидат политических наук, заместитель руководителя департамента международных отношений Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института Китая и современной Азии РАН.
Изменчивость «пониманий»
Фёдор Лукьянов
Дипломатия в разгар боевых действий определяется их результативностью, и, если соотношение сил меняется, «понимания» предыдущего этапа теряют силу. Российская сторона не отказывается от предположения, что Вашингтон способен сыграть полезную роль в украинском урегулировании. И это правильно. Но прежде нужно вернуть Белый дом к «пониманию», что военная победа противников России невозможна.
Подробнее
Культ личности по-американски: что хочет символизировать Дональд Трамп? || Подкаст «Мировой факультет»
Дмитрий Новиков, Фёдор Лукьянов
Год президентства Дональда Трампа встряхнул Америку и весь мир, существенно раздвинув рамки возможного. Количество перешло в качество, и Соединённые Штаты начали выступать с позиций максимально бесцеремонного преследования собственных интересов, не просто не стесняясь, а гордясь этим. К Трампу можно относиться как угодно, но считать его аберрацией, отклонением от нормы уже не получается. И с этим все смирились - кто-то с радостью, кто-то с ужасом.  Фёдор Лукьянов и Дмитрий Новиков подводят итоги годовщины в новом выпуске подкаста «Мировой факультет».
Подробнее

Промежуточные итоги года: мироустройство-2026. Эфир передачи «Международное обозрение» от 31.07.2026 г.

Сегодня международные институты всё чаще оказываются в роли наблюдателей, а не арбитров: прежние правила действуют выборочно, когда выгодно сильным мира сего. Либеральный мировой порядок и его основы - что от них ещё осталось? Одновременно меняется сама логика вооружённой борьбы. Революция дронов за несколько лет превратила беспилотники из «оружия для бедных» в один из ключевых инструментов современной войны. Сегодня даже США копируют иранские беспилотные летательные аппараты. Как новые технологии меняют не только войну, но и политику? Ещё один итог обозреваемого сезона - превращение экономики в самостоятельный фронт противостояния. Санкции, поставки вооружений, технологические ограничения делают границу между войной, политикой и экономикой всё менее различимой. Cмотрите эфир последнего в этом сезоне выпуска программы «Международное обозрение»  с  Фёдором Лукьяновым . 
Где посмотреть выпуск

-апись передачи можно посмотреть  в YouTube , Rutube , Вконтакте и на платформе  «Смотрим» .

 

Гости:

  • Иван Сафранчук , ведущий научный сотрудник Института международных исследований МГИМО МИД России
  • Александр Ломанов , заместитель директора по научной работе, руководитель Центра Азиатско-тихоокеанских исследований Национального исследовательского ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН
  • Иван Тимофеев , генеральный директор Российского совета по международным делам
  • Василий Кашин , директор Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ «Высшая школа экономики»

Ведущий:

  Телепередача «Международное обозрение» выходит по пятницам на канале «Россия-24» . Это продолжение тележурнала «Международная панорама», который в СССР смотрели по воскресеньям. -апись предыдущей передачи от 24 июля 2026 г. можно посмотреть в YouTube , Rutube , Вконтакте и на платформе «Смотрим» .
От атома до искусственного интеллекта: новые и старые пространства противостояния. Эфир передачи «Международное обозрение» от 24.07.2026 г.
Фёдор Лукьянов
Война на Ближнем Востоке всё больше заходит в тупик. Саудовская Аравия и США подписали соглашение о ядерном сотрудничестве сроком на тридцать лет. Всё активнее обсуждается способность Германии создать собственное ядерное оружие в короткие сроки. Вашингтон обвиняет Пекин в заимствовании ИИ-технологий, Китай настаивает на самобытности собственных языковых моделей. Cмотрите эфир очередного выпуска программы «Международное обозрение» с Фёдором Лукьяновым. 
Подробнее